Хорхе Борхес – Золото тигров. Сокровенная роза. История ночи. Полное собрание поэтических текстов (страница 12)

сад, черный в дождь, и фолиант со сфинксом, который не решаешься раскрыть и видишь в еженощных сновиденьях, распад и отзвук – наш земной удел, свет месяца и мрамор постамента, деревья – высота и неизменность, невозмутимые как божества, подруга-ночь и долгожданный вечер, Уитмен – звук, в котором целый мир, неустрашимый королевский меч в глубинах молчаливого потока, роды арабов, саксов и испанцев, случайно завершившиеся мной, — всё это я или, быть может, это лишь тайный ключ, неугасимый шифр того, что не дано узнать вовеки?

Примечания[4]

Информация в первых строках неверна. Де Куинси (Writings[5], том 3, с. 293) отмечает, что в иудейской традиции утренний полумрак называется «голубиный сумрак», а вечерний – «вороний сумрак».

На этой странице сомнительной ценности впервые проглядывает идея, которая всегда меня волновала. Самое полное ее изложение – в эссе «Новое опровержение времени» («Новые расследования», 1952). Ошибка, обнаруженная еще Парменидом и Зеноном Элейским, таится в утверждении, что время состоит из отдельных мгновений, которые возможно разъединять так же, как и пространство, состоящее из точек.

Сочиняя это стихотворение, я, конечно, знал, что один из дедов моих дедов был предком Росаса. Ничего потрясающего в этом нет, если учесть малую численность нашего населения и почти кровосмесительный характер нашей истории.

В 1922 году я предчувствовал ревизионизм. Это развлечение состоит в «ревизии» нашей истории не для того, чтобы докопаться до истины, но чтобы прийти к заранее предустановленному выводу: к оправданию Росаса, к оправданию любого существующего диктатора. Я, как видите, до сих пор остаюсь дикарем-унитарием.

Луна напротив

(1925)

Предисловие

В 1905 году Герман Бар заявил: «Единственная обязанность – быть современным». Двадцать с лишним лет спустя я тоже взвалил на себя эту совершенно излишнюю обязанность. Быть современным – значит быть актуальным, жить в настоящем, а это общий для всех удел. Никто – за исключением одного смельчака, придуманного Уэллсом, – не овладел искусством жить в прошлом или в будущем. Всякое произведение есть порождение своего времени: даже точнейший в деталях исторический роман «Саламбо», главными героями которого являются наемники времен Пунических войн, – типичный французский роман XIX в. Мы ничего не знаем о литературе Карфагена, – вполне возможно, она была чрезвычайно богатой, – кроме того, что в ней не было книги, подобной роману Флобера.

Помимо этого, я захотел стать аргентинцем – забыв, что уже им являюсь. Я отважился приобрести несколько словарей аргентинизмов, из которых почерпнул ряд слов, которые сегодня едва ли могу расшифровать: «madrejón», «espadaña», «estaca pampa»…

Город из «Жара Буэнос-Айреса» – камерный, глубоко личный, здесь же он предстает пышным и многолюдным. Я не хочу быть несправедливым к этому сборнику. Одни стихи («Генерал Кирога катит на смерть в карете»), быть может, обладают всей броской красотой переводных картинок; другие же («Листок, найденный в книге Джозефа Конрада»), по моему мнению, не посрамят своего автора. Я не чувствую себя причастным к этим стихам; меня не интересуют их огрехи и достоинства.

Я немного изменил эту книгу. И теперь она уже не моя.

Улица, где розовый магазин

Ночь вглядывается в каждый проулок, будто великая сушь, вожделеющая дождя. Уже все дороги так близко, даже дороги магии. Ветром приносит оторопевший рассвет. На рассвете страшат неминуемые поступки, рассвет сминает. Ночь напролет я бродил. И застал непокой рассвета меня на случайно попавшейся улице, откуда вновь незыблема пампа на горизонте, где пустоши за проволочной оградой развоплощаются в сорняках, и где магазин, такой светлый, как прошлым вечером новорожденный месяц. Знакомое воспоминание: угол с высокими цоколями и обещанием патио. Чудесно быть свидетелем тебя, привычной, раз дни мои созерцали так мало вещей! Луч уже вонзается в воздух. Годы мои прошли земными дорогами и морскими путями, но только с тобой я впритык, с твоим покоем и розовым светом. Не твои ли стены зачали зарю, магазин, светлый, на сколе ночи. Думаю так, и глаголю среди домов, исповедуюсь в моей нищете: я не глядел на реки, моря и горы, но свет Буэнос-Айреса прикипел ко мне. И я выковываю стихи о жизни и смерти из луча этой улицы, широкой, истерзанной: только ее мелодии учит меня бытие.

Горизонту предместья

Пампа: Я различаю твои просторы в глубине предместий, я истекаю кровью твоих закатов. Пампа: Я слышу тебя в задумчивом звоне гитар,