Хорхе Борхес – Собрание Сочинений. Том 4. Произведения 1980-1986 годов. (страница 60)
«La note me suffit» (с меня достаточно заметки), — писал Жюль Ренар, чьи «Regards»[189], может быть, внушили нашему автору его многоцветные грегерии, которые Фернандес Морено сравнивал с пузырьками игристых вин. Каждая из них — мгновенное озарение. Гомес де ла Серна придумывал их без малейшего труда.
Первой из его книг я прочел ту, которая лежит сейчас перед читателем. Автор в ней не говорит, что пепельница заполнена пеплом сигар, которые двое друзей выкурили на закате; он говорит, что она полна пеплом нашей ежевечерней смерти.
Дон Рамон оставил нам добрую сотню томов. Вспоминаю его автобиографию 1948 года под занятным титулом «Автосмертография». Его жизнеописания знаменитых испанских художников. По-моему, он первым отметил фантастический характер сцен тавромахии у Гойи.
РОБЕРТ ЛУИС СТИВЕНСОН
«НОВЫЕ СКАЗКИ ТЫСЯЧИ И ОДНОЙ НОЧИ.
МАРКХЕЙМ»
Как-то вечером на улице Майпу меня остановил незнакомец.
— Борхес, хочу поблагодарить вас за одну вещь, — сказал он.
Я спросил какую.
— Вы открыли мне Стивенсона.
Я почувствовал себя обеленным и счастливым. Уверен, читатель этой книги разделит мое удовольствие. Открытие Стивенсона — как Монтеня, как сэра Томаса Брауна — одна из неиссякаемых радостей, которые способна подарить литература.
Роберт Луис Стивенсон родился в Эдинбурге в начале 1850 года. Его предки-инженеры строили маяки; известная строка увековечивает возведенные ими башни и зажженные ими огни. Его жизнь была трудной и мужественной. Как написал один из его друзей, он до конца сохранил волю к улыбке. Туберкулез гнал его из Англии на берега Средиземного моря, из Средиземноморья в Калифорнию и, наконец, из Калифорнии — в другое полушарие, на Самоа. Аборигены звали его Тузитала, сказитель; Стивенсон писал во всех жанрах, включая молитву, сказку и лирику, но потомки предпочли запомнить его рассказчиком. Он ушел от кальвинизма, но вслед за индусами верил в то, что миром правит единый нравственный закон и что любой подлец, тигр и муравей знают пределы, которые не должны переступать.
В 1891 году Эндрю Лэнг прославил «приключения принца Флористана{228} в Лондоне, городе из волшебной сказки». Этот фантастический Лондон двух первых новелл нашей книги пригрезился Стивенсону в 1882 году. В первое десятилетие следующего века его разведку, к счастью для нас, продолжил отец Браун. Стиль Честертона — воплощенное барокко, у Стивенсона он классичен и смягчен иронией.
Двойник, чей образ дарила бесчисленным поколениям живущих гладь стекла и воды, всегда занимал Стивенсона. У него есть четыре вариации на эту тему. Первая — забытая теперь комедия «Deacon Brodie»[190], написанная в соавторстве с У. Э. Хенли{229}, герой которой — краснодеревщик и вместе с тем вор. Вторая — аллегорическая повесть с непредвиденным и роковым концом «Маркхейм». Третья — «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», сюжет которой явился ему в страшном сне. Эту историю многократно экранизировали; режиссеры всякий раз отдают обе роли одному актеру, что разрушает неожиданность финала. Четвертая — баллада «Тикондерога», где двойник, fetch, ищет своего хозяина, highlander’a, чтобы довести его до гибели.
Роберт Луис Стивенсон — один из самых честных, самых изобретательных и самых страстных писателей в мировой литературе. Андре Жид написал о Стивенсоне: «Если жизнь опьяняла его, то как легкое шампанское».
«БХАГАВАДГИТА. СКАЗАНИЕ О ГИЛЬГАМЕШЕ»
Перед нами две прославленные поэмы азиатских литератур. Одна — «Бхагавадгита», ее название можно перевести как «Песнь Бога» или «Песнь Благословенного». Она создана во втором или третьем веке до нашей эры. Имя автора неизвестно; индусы обычно приписывают произведения своей словесности богам, сектам, героям сказаний или попросту Времени — гипотеза, достойная внимания, но пугающая эрудитов. Поэма насчитывает семьсот строк и входит в «Махабхарату», насчитывающую двести двенадцать тысяч. В ней сражаются две армии; герой Арджуна колеблется, вступать ли ему в бой, поскольку боится принести смерть своим родителям, друзьям и наставникам, которые выступают за армию противника. Возничий побуждает его следовать долгу, предписанному кастой. Заявляет, что мироздание призрачно, а значит, призрачна и война. Душа бессмертна, со смертью плоти она переселится в другие существа. Ни крах, ни триумф значения не имеют; главное — исполнить долг и достигнуть нирваны. Потом раскрывается, что в его облике был Кришна, чье имя — одно из тысячи имен бога Вишну. Одному из пассажей, где утверждается единство противоположностей, поздней подражали Эмерсон и Шарль Бодлер. Забавно, что хвала войне доходит до нас из Индии. В «Бхагавадгите» сталкиваются шесть школ индуистской философии.
Вторая включенная в этот том поэма — эпопея о Гильгамеше. Перед нами — первая из эпопей мира, и, может быть, не только в хронологическом смысле. Она была создана или составлена четыре тысячи лет назад. Ее текст записан на двенадцати табличках, сохранившихся в прославленной библиотеке царя Ашшурбанипала. Число табличек не случайно, а соответствует астрологическому порядку повествования. Героев поэмы — двое: царь Гильгамеш и дикий, невинный человек по имени Энкиду, вместе с газелями бродящий по лугу. Он был создан богиней Аруру для того, чтобы убить Гильгамеша, но они стали друзьями и пережили приключения, напоминающие двенадцать подвигов Геракла. Кроме того, в поэме предвосхищается спуск в подземную обитель Аида из будущей «Одиссеи», спуск Энея и Сивиллы и даже «Комедия» Данте. Гибель великана Хумбабы, который сторожит кедровый лес и чье тело покрыто шершавыми листами бронзы, — одно из множества чудес в этой многоликой поэме. Ее главные темы — печальная участь ушедших и поиски личного бессмертия. Я бы сказал, что в этой вавилонской книге есть уже все. Ее страницы внушают ужас перед тем, что древнее всего на свете, и дают почувствовать неуследимый бег Времени.
ХУАН ХОСЕ АРРЕОЛА{230}
«ФАНТАСТИЧЕСКИЕ ИСТОРИИ»
Казалось бы, я не верю в свободу воли. И тем не менее, если бы мне пришлось определять Хуана Хосе Арреолу каким-то словом, кроме его собственного имени (а к этой условности нас, в конце концов, никто не приговаривал), я бы не обинуясь выбрал слово «свобода». Свобода неограниченного воображения, которым правит только одно: ясный ум. Его книга, вобравшая в себя вещи 1941,1947 и 1953 годов, называется «Выдумки на любой вкус», и это заглавие можно отнести ко всему им написанному.
В эпоху самого недоверчивого и самого меднолобого национализма Хуан Хосе Арреола, пренебрегая обстоятельствами истории, географии и политики, не устает всматриваться в мир и его фантастические возможности. Из рассказов, вошедших в этот том, меня особенно поразил «Зачарованный миллиграм», который наверняка заслужил бы благосклонность Свифта. Как всякая хорошая новелла, она доступна множеству разных и даже взаимоисключающих толкований; что здесь бесспорно, это сила ее воздействия. Гигантская тень Кафки падает на самый известный рассказ Арреолы, «Стрелочник», но у Арреолы есть детскость и веселость, несвойственные его наставнику, в котором чувствуется иногда что-то механическое.
Насколько мне известно, Хуан Хосе Арреола не служит ни одному из направлений и не принадлежит ни к одному из микроскопических кружков, так завораживающих кафедры и историков литературы. Он отдается на волю своего воображения ради собственного удовольствия и удовольствия всех нас.
Арреола родился в Мексике в 1918 году. Но мог бы родиться в любом другом месте и веке. Я несколько раз встречался с ним; помню, однажды вечером мы обсуждали последние приключения Артура Гордона Пима.
ДЕЙВИД ГАРНЕТТ{231}
«ЖЕНЩИНА-ЛИСИЦА. ЧЕЛОВЕК В ЗООПАРКЕ.
ВОЗВРАЩЕНИЕ МОРЯКА»
Я не буду предаваться бесполезному исследованию трех повестей, составивших эту книгу, не стану даже силиться, говоря словами Китса, «разъять радугу». Пусть их сила коснется читателя помимо пересказа — таинственно и напрямую. В случае с Гарнеттом, как и во всех других случаях, сюжет значит ничтожно мало. Что в самом деле важно, это способ повествования, передающие его слова и ритмы. Изложи мы в нескольких словах самую знаменитую из новелл Кафки, получилось бы что-то вроде «Lady into Fox»[191]. Тем не менее это два совершенно разных текста. Кафка безнадежен и мрачен; Гарнетт ведет рассказ с мягкой иронией и точностью прозаиков восемнадцатого века. Тигр — символ пугающего изящества, пишет Честертон. Эта эпиграмма, позднее вполне применимая к Бернарду Шоу, замечательно подошла бы Гарнетту.
Дейвид Гарнетт был наследником давней литературной традиции. Его отец{232}, хранитель Британского музея Ричард Гарнетт, оставил короткие и тщательные биографии Мильтона, Колриджа и Карлейля, а также историю итальянской литературы. Мать, Констанс Гарнетт, перевела на английский сочинения Гоголя, Достоевского и Толстого.
Его последние книги, среди которых многочисленные романы и объемистая автобиография с ироническим названием «The Golden Echo»[192], не превосходят первых, которым он и обязан своей известностью.
Две первые повести в этом томе — фантастические. Все в них описанное происходит и навсегда остается исключительно в воображении. Последняя, «The Sailor’s Return»[193], — реалистическая. Остается лишь надеяться, что ничего из рассказанного в ней никогда не происходило, настолько оно правдоподобно и мучительно.