Хокан Нессер – Возвращение (страница 31)
Он вернулся к только что прочитанному. На самом деле не так уж и много. Конечно же на передовице жирный заголовок, потом две колонки текста, но до странного мало предположений. Фактически вообще ни одного.
Четвертый раз, значит. Именно так. Верхавен начал карьеру бегуна в двадцать лет, и четыре раза статьи о нем занимали передовицу газет.
В конце пятидесятых о нем писали как о короле средних дистанций. Сначала короле, а потом мошеннике.
Как об убийце в начале шестидесятых.
Снова как об убийце через двадцать лет.
И теперь в начале девяностых как о жертве. Можно предположить, что в последний раз.
«Логическое развитие и предсказуемый конец?» – размышлял Ван Вейтерен, слегка увеличив громкость, чтобы заглушить шум автобусов на Палитцерлаан.
Закономерный конец пропащей жизни?
Трудно сказать.
Что за судьба была уготовлена Леопольду Верхавену? Были ли вообще какие-то варианты в этом странном и непонятном переплетении линий?
Интересно, можно ли снять о его жизни фильм и с его помощью ответить на эти вопросы? О среде и влиянии среды вообще? Непростая проблема, но хорошая постановка вопроса. Так что это – один из вариантов приспособления?
Или просто череда несчастливых стечений обстоятельств? Мрачная история о своеобразном человеке, ужасная смерть которого так же бессмысленна, как и вся его жизнь?
Не та жизнь, о которой снимают фильмы.
Комиссар закусил зубочистку и продолжил размышления.
Разве не каждая жизнь достойна того, чтобы ее запечатлели в том или ином виде искусства, если на то пошло? Может, есть специальный жанр для каждого человека? Например, его собственная жизнь.
В чем ее можно отобразить? В небольшой симфонии? Бетонной скульптуре? На половине листа бумаги?
«Кто знает?» – подумал он.
Вот он лежит здесь и до бесконечности перебирает все эти бесплодные вопросы. Претенциозные и непонятные, они роятся в его голове, чтобы тщеславно и по-идиотски мешать партии виолончели.
«Лучше бы покурить и выпить пива, – подумал он. – Дьявол, это намного лучше».
Вместо сестры Теровиан на пороге показался Мюнстер. Комиссар выключил плеер и снял наушники.
– Все хорошо? – спросил Мюнстер.
– Что ты имеешь в виду? Черт возьми, конечно нет. Лежу тут в одиночестве и ни на что другое не годен. Вы куда-нибудь продвинулись?
– Не совсем. Кажется, здесь на солнышке не так уж плохо.
– Тепло и липко. Надо бы пива. Ну?
– Что значит «ну»?
– Ты принес кассеты, например?
– Принес… обе. Трудновато оказалось найти Госсека, конечно, но он был у Лаудерна. – Мюнстер достал из пакета две кассеты и протянул комиссару. – Красная с совещания…
– Ты думаешь, я не смогу отличить реквием от болтающих копов?
– Надеюсь, сможете.
– Я прочитал «Алгемейне», – невозмутимо продолжил Ван Вейтерен. – Что пишут в других газетенках?
– Примерно то же самое.
– Никаких домыслов о мотиве?
– Нет, по крайней мере в тех, что я просмотрел.
– Странно.
– Почему?
– Наверное, еще напишут. Мне все стало ясно. Вчера я изучил дело о Марлен. Готов поспорить, что он невиновен в обоих. Что поставишь, интендант?
– Ничего, – ответил Мюнстер. – Мы тоже стали склоняться к этой мысли. Не знаем только, что предпринять дальше.
– Черт возьми, конечно, не знаете, – буркнул комиссар. – Я вам еще не дал указаний. Завези-ка меня в палату, мы там со всем разберемся. Печально, что они тут выкидывают пациентов на балкон и оставляют лежать там до бесконечности. Настоящая душегубка…
Мюнстер открыл двери и начал вталкивать железную кровать в помещение.
– С чего начнем? – спросил он, когда комиссар оказался в палате.
– Откуда ж я знаю? Дай мне послушать кассету и приходи через пару часиков, тогда я тебе точно скажу.
– Хорошо.
– За это время узнай, можно ли найти этого человека. – Ван Вейтерен протянул Мюнстеру сложенный вчетверо лист бумаги.
– Леонора Кончис, – прочел Мюнстер. – Кто это?
– Женщина, с которой встречался Верхавен в семидесятых годах.
– Она жива? – автоматически задал вопрос Мюнстер.
– Можешь начать с того, чтобы это выяснить, – ответил комиссар.
Часть VII
24 апреля 1962-го
И снова она просыпается.
Темнота и тяжесть от его присутствия давят на грудную клетку. Она скованно приподнимается на локте и пытается разглядеть фосфоресцирующие стрелки часов.
Полчетвертого. Или чуть меньше, насколько ей видно. Воздух в комнате душный и спертый, несмотря на приоткрытое окно. Она садится. Некоторое время нащупывает ногами на шершавом полу тапочки.
Встает и осторожно выходит из комнаты. Снимает с крючка поношенный махровый халат. Закрывает дверь и прикладывает ухо к прохладному дереву. Даже отсюда слышно его тяжелое, иногда прерывистое дыхание.
Она замерзла, поэтому надевает халат. Начинает медленно спускаться по лестнице.
Вниз. Это самое сложное. Боль в тазобедренных суставах отдает и вверх и вниз. Пронизывает позвоночник до самой шеи, а внизу достигает подъема стоп и пальцев ног. Удивительно, насколько эта боль упорна.
И усиливается с каждым шагом.
С каждым днем. Все мучительнее. Все труднее не косолапить и не горбиться.
Все больнее ходить.
Она садится за кухонный стол. Подпирает голову руками и чувствует, как боль понемногу отступает. Как эти волны отливают полностью еще до того, как она начинает думать о другом.
О том самом.
Три раза ей сегодня снился этот кошмар. Три раза.
Все та же ужасная мысль. Та же навязчивая картина.
Как он пришел и рухнул всей тяжестью своего тела рядом с ней, а она притворилась спящей. К ней он не прикоснулся. Даже не положил руки на бедро или плечо. Вот что она с ним сделала. Теперь он ее вообще не трогает, и она знает, что это победа, которой она достигла в сложившейся ситуации. И достигла собственными силами.
Оставлена в покое. Ее тело оставлено в покое. Ныне и навсегда.
Никогда больше она этому не подвергнется.
Между ними, как темная пленка, висит молчаливое соглашение, но только теперь она поняла, какова его цена. Каков груз, оказавшийся на другой чаше весов.