Хишам Матар – Мои друзья (страница 13)
Мы выкрикивали по-арабски свои лозунги вразнобой и так глухо, что наблюдавшие за нами англичане, наверное, решили, что мы коллективно кого-то оплакиваем.
Я обернулся – Мустафы рядом не было. Он переместился на три-четыре ряда назад, глазея на окружающие здания. Я окликнул его и вдруг услышал в собственном голосе панические нотки. Он протиснулся сквозь плотный строй тел и остановился сразу за мной. На миг я усомнился, что это и в самом деле он. То ли чтобы устоять на месте, то ли подбадривая меня, Мустафа положил руку мне на плечо. Надо уходить, подумал я, и впервые подумал так от его имени. Его ладонь передвинулась по моей спине, легла прямо между лопаток. Я вспомнил, как он рассказывал о вспышках мрачного настроения у своего отца. Мальчишкой он прятался в укромном месте, прислушиваясь, как отец, злобно пыхтя, ищет его.
Окна посольства были плотно закрыты, а подернутые первой весенней зеленью верхушки деревьев и синева неба искаженно и расплывчато отражались в неровном оконном стекле. Уолбрук мне объяснял: в старые времена стекло раскатывали в листы, что приводило к дефектам поверхности. За окном первого этажа в паре шагов от него стояли трое мужчин. Они выглядели совершенно неотличимыми друг от друга, в темных костюмах, одинакового сложения. И они смеялись. Но потом стало понятно, что они не смеются, а спорят, причем яростно. Несколько человек вокруг меня тоже их заметили. Кто-то вполголоса проговорил: «Да пошли они», и это вселило короткую мрачную уверенность. Мы зашевелились, уплотняясь внутри собственной массы. Мустафа убрал ладонь с моей спины, крепко обхватил меня за руку повыше локтя и начал пропихивать сквозь беспокойную толпу. Я оглянулся – глаза у него изменились до неузнаваемости. Человеческие тела прижимались ко мне со всех сторон. Они пахли знакомо. Их матери тоже, наверное, положили им в чемоданы маленькие пузырьки с цветками апельсина и ладаном. Как и я, они терпеть не могли эти старомодные ароматы и никогда ими не пользовались. Но, как и я, из любви к маме и тоски по ней запрятали пузырьки в стопках одежды в шкафу, где запах постепенно пропитывал и одежду, и воздух вокруг.
Трое мужчин теперь стояли у самого подоконника, подначивая друг друга. Что бы там они ни обсуждали, решение, похоже, было принято. Они повернулись к нам лицом. Один из них попытался открыть створку окна, но та не поддавалась. На помощь пришел другой, и нижняя панель нехотя двинулась вверх. Мужчины высунулись в окно и закричали что-то, не разобрать. Один скрылся куда-то и вернулся, держа в руках нечто черное и громоздкое. Только когда он направил эту штуку в нашу сторону, я понял, что это такое.
– Они не посмеют. – Мустафа дернул меня за руку. А потом заорал во все горло людям в толпе: – Оставайтесь на месте!
Абсурдность этой фразы камнем упала в мое сознание. Мысли подернулись рябью, колени задрожали. Мустафа опять тряхнул меня за руку, и я не понял, то ли он призывал сматываться, то ли велел идти вперед.
– Оставайтесь на месте! – крикнул он еще раз, но теперь его голос прозвучал как натянутая струна, которая вот-вот лопнет.
Я хотел захлопнуться, запереться. Я был домом, который бросили распахнутым настежь. Хотел упасть на землю и, если он не отпустит, потянуть Мустафу за собой, проползти через лес ног, и наплевать, что это стыдно. Я проклинал Мустафу, потому что он был единственным препятствием, единственным, кто мог бы распознать лицо под маской. Подтянув его поближе, я проорал прямо ему в ухо:
– С меня хватит этого дерьма! – Но затем, прежде чем он успел ответить, я услышал, как мой собственный голос вопит, громко, так громко, что я и вообразить не мог, выкрикивая название нашей страны, вновь и вновь.
Мустафа отпустил мою руку и тоже заорал. И все остальные вместе с нами, и в этом коллективном духе, таком же загадочном, как движения стаи рыб или мурмурация скворцов, мы стали единой гармоничной массой, пылкой и идеально согласованной.
Мы разделили «Ливия» на три слога, скандируя их быстрым стаккато. Слово состояло из двух частей: одна черная, другая белая, одна – твердая, другая – невесомо-воздушная. Мы добавили короткое и почти неслышное «
Мы всё кричали и кричали, и Мустафа, с широко распахнутым ртом и закрытыми глазами, теперь был почти неузнаваем. Я не был уверен, что человек под маской – это тот, с кем я знаком, тот же самый, с которым я пришел сюда лишь несколько минут назад, с которым строил планы на вечер. Невозможно доверять тому, чьего лица ты не видишь, даже если хорошо его знаешь, особенно тому, кого хорошо знаешь. Должно быть, так легче причинить боль, если хочешь это сделать, ранить человека или лишить жизни, и чем меньше знаешь о его лице, тем лучше. Лицо все усложняет. Вдруг показалось, что балаклавы подвергают нас большей опасности. Надо их снять. Надо снять балаклавы и бежать.
Теперь всем было видно, что черный предмет, за который сцепились мужчины в окне, – это автомат. Они вскинули его и заорали на нас. Воздух был прозрачным, а видимость настолько хорошей, что хотя мы были отделены полицейскими заграждениями от дверей посольства футов на шестьдесят, я мог разглядеть вздувшиеся вены на шеях мужчин, когда они кричали, свесившись через подоконник. Но это было бесполезно, нас им было не перекричать. Двое начали вырывать друг у друга оружие. Третий наблюдал, потом выхватил у них автомат. Я думал лишь – нет, невозможно, не здесь, не в Лондоне, не на глазах у всех этих людей. Я стоял, в плену собственного неверия, не в силах двинуться с места.
Засвистели пули. Даже тогда я думал – нет, они просто пытаются нас напугать, стреляя в воздух. Вот только сам звук – прерывистый треск, будто ветер рвет паруса, – не казался таким уж убедительным. Что действительно подействовало, так это ощущение. Оно буквально вдавилось в меня, а затем пронеслось сквозь тело с неослабевающей силой, неоспоримой, пока не достигло самого центра мозга, замерло там на миг, прежде чем повернуть вспять и выплеснуться наружу, вышвыривая вместе с собой к внешним пределам все, чем я был, все, чем стал, даже не подозревая о том. Ныне я был пуст и неподвижен, моя жизнь сжалась до единственной непрерывной спиральной линии, замкнутой внутри детского стеклянного шарика. И вот он выкатился, этот шарик, выкатился из меня, забрав с собой все.
17
Я отключился, должно быть, всего на несколько секунд, потому что когда открыл глаза, вокруг царил все тот же хаос. Я поднялся с асфальта. Окно посольства опустело. Ушли перезаряжать, подумал я. Люди бежали в разные стороны. Те, кто остался, лежали на земле. Среди них, в нескольких футах от меня, я увидел Мустафу. Обеими руками он держался за живот. Между бледными пальцами сочилась жидкость, темная, как финиковый сироп. Я не мог поверить. Это просто какой-то трюк. Я смотрел на него – неподвижно и безучастно. Кто-то из полицейских отчаянно кричал. Рядом с ним темной грудой лежала та самая юная женщина-полицейский. Только тогда я вспомнил, что слышал, как ее тело упало на землю. Глухой звук, который оно издало, был похож на звук падения срубленного в чаще дерева или ребенка с кровати. Я еще раз посмотрел на Мустафу, а потом, не зная, куда идти, начал передвигать ноги.
Всплывали полузабытые воспоминания, волнение, когда остаешься неприкаянным в большом городе – Бенгази, Эдинбурге. Тем утром я тоже пережил подобное чувство, когда проснулся один в номере отеля и на мгновение испугался, что Мустафа ушел на демонстрацию без меня. Но оно стремительно скрылось за горизонтом, словно ребенок, заплывший слишком далеко на глубину. Тело мое похолодело. Свирепый жар пылал в груди. Она была взрезана, и боль нарастала. Небо за моей спиной сияло так же ясно, как раньше. Деревья оставались неподвижны, будто осознанно отстранились от происходящего. Это просто царапина, сказал я себе и продолжил шагать, переставляя ноги одну перед другой, пока не добрался до маленькой боковой улочки, ведущей к северу от площади. Какофония стихла, словно на пламя швырнули одеяло. Я вспомнил Генри – профессора Уолбрука – и впервые подумал о нем по имени, припоминая, что он говорил мне в пабе, когда я спросил про Лондон: «Несмотря на свою чванливость, это застенчивый город, созданный переводчиками и для переводчиков, обожающих различия и барьеры, где на соседних улицах могут существовать разные миры».
В ливневом желобе нашелся сток размером с конверт, прикрытый тонкой металлической решеткой. Я сел на тротуар возле него. Позволил взгляду скользнуть в дыру и представил длинную, заброшенную сеть туннелей, тянущихся по всему городу, – тайная карта, которая во время дождя тихо бормочет свою сокрытую жизнь. Это была не царапина. Я смотрел, как моя кровь собирается темной лужицей. Она пугала и смущала, как будто я внезапно обмочился. Рана в груди была чуть выше живота, справа. Жутко наблюдать, как густо и мрачно кровь пропитывала рубашку. Меня съедало изнутри. Я с трудом мог сидеть прямо. Улица была по-прежнему пуста. Я старался посмотреть на что-нибудь другое, на здание напротив. Взгляд остановился на большом окне на втором этаже. Окна недавно помыли. Затем, едва успев подумать, что комната пуста, я заметил внутри человека, который прижался к оконной раме и смотрел прямо на меня. Кажется, он стоял там все это время, наблюдая за мной через стекло. И даже когда наши глаза встретились, он не шевельнулся. Лицо его ничего не выражало, ни гнева, ни сочувствия. Потом на мое плечо легла ладонь. Я видел только крепкие колени человека, присевшего рядом. Колени туго обтягивала темно-синяя шерсть брюк.