Хилари Мантел – Учиться говорить правильно (страница 21)

«Нет, я никогда не замечала», – сказала я и почувствовала себя в очередной раз обманутой. Капля чернил упала c ручки Дафны. Она смутилась: «Может, зря я тебе об этом сказала?»

Но я заверила ее, что все нормально, что я всегда приветствую любую информацию из любого источника.

А Дафна, холодно и с явным подозрением на меня глянув, спросила: «А с чего это сигаретный дым так уж вреден твоему брату?»

Я не ответила и, посмотрев на часы, сказала с улыбкой: «Мне пора миссис Сигал на ланч отпустить». После чего я вернулась в торговый зал, убеждая себя, что все это ерунда, просто крошечная бытовая ложь. Маленький обман с чисто прагматической целью. И даже забавный, пожалуй. Особенно в этот момент. И тривиальный, как укол иголкой при шитье.

Однако в тот же день ближе к вечеру я все же предприняла попытку отыскать эти «15 возвращено». Я, как крот, рыла проходы в лишенном света пространстве подсобки, то и дело больно ушибая пальцы ног о торчащие углы каких‐то полусгнивших коробок неизвестного происхождения и предназначения. Те коробки, которые я сама укладывала и обвязывала бечевкой, Дафна, как оказалось, так никогда и никуда не отправила, и они остались гнить в этой общей свалке никому не нужных вещей, а проволочные вешалки, словно пытаясь из этих коробок выбраться, то и дело впивались мне в голени. Наконец, сдвинув в сторону груды тяжеленного зимнего барахла и то и дело отпихивая падавшие на меня откуда‐то бесчисленные «ламы», я добралась до самого дальнего угла. «Подай мне заступ и железный лом!» [16]

Но я так ничего и не обнаружила. Я поднимала каждую вещь за воротник и рассматривала швы снаружи и внутри, вглядываясь в этикетку; если же мне не удавалось вытащить что‐то из общей кучи, поднять и рассмотреть на весу, то я разрывала пластиковую оболочку у горловины и старалась все же непременно прочесть этикетку; да, мне встречались вещи, которые, безусловно, могли быть отнесены к категории «платья и жакеты», но все это были не те «платья и жакеты», которые я искала. Тех «пятнадцати возвращенных вещей» мне так и не удалось нигде обнаружить, и я стала понемногу пробиваться назад, к выходу на воздух. Назад я не оглядывалась. Я даже нацарапала у себя в блокноте: зеро, нуль, ничто. Ни хрена, как говорят мужчины. Никаких «возвращенных» платьев и жакетов. А они вообще‐то когда‐нибудь существовали в природе? Неизвестно. Мне представлялось, что эти «пятнадцать возвращено» некогда были вызваны в нашу реальность с помощью колдовства, чтобы в какой‐то момент прикрыть недостачу, или чью‐то преступную небрежность, или попросту кражу, и это заставило все дальнейшие подсчеты встать на колени и слезно молить о пощаде. Эти «15» были просто фикцией, возможно, весьма древнего происхождения; во всяком случае, куда старше самой Дафны. И служила эта фикция как бы мостиком, перекинутым в реальную действительность. И рассказ о пресловутых «15 возвращенных изделиях» – это обыкновенный миф в пересказе какого‐то идиота; миф, к которому и я невольно прибавила пару собственных фраз.

Вынырнув из этих чудовищных залежей непроданного барахла, я устало плюхнулась прямо на пол. Было три часа дня – мертвое послеполуденное время, сумрачное и сонное, когда в пределах видимости нет ни одного покупателя. Вещи на стойке, обвисшей из-за недостаточного внимания и ухода, висели жалкими лохмотьями. В длинном зеркале примерочной я разглядела у себя на щеке грязное пятно, а уж в сандалии мои здешняя ядовитая пыль буквально въелась. Едва волоча ноги, я с трудом добралась до заваленного барахлом письменного стола с побитой временем столешницей, в ящиках которого мы хранили дубликаты своих ежедневных отчетов, запасные пуговицы и прочие нужные мелочи, и вытащила оттуда тряпку, намереваясь немного почиститься. Свернутой тряпкой я сперва несколько раз старательно отряхнула себя сверху донизу, а потом двинулась дальше, протирая пол между стойками. Я протерла даже стальную трубу, на которой висели вешалки с одеждой. А тут и рабочий день закончился. Но тем вечером я решила, что ни в коем случае не стану писать в конце списка подсчитанных вещей пресловутые «15 возвращено»; однако мои коллеги как‐то вдруг забеспокоились так, что им стало сложно терпеть, а у одной из них от волнения даже появились признаки гипервентиляции. В итоге мне все же пришлось пойти на уступки: я согласилась написать эту заветную формулу, но написала ее карандашом, едва заметно, да еще и поставила вопросительный знак, который, правда, получился еще более бледным.

К началу нового учебного года вдруг выяснилось, что мой брат больше никакими недомоганиями не страдает и по возрасту – а ему как раз исполнилось одиннадцать – вполне может учиться в средней школе. Мы переварили сей удивительный факт, но, как ни странно, никто по этому поводу особенно не радовался – во всяком случае, так, как надо было бы. А еще через несколько месяцев моя мать стала отовсюду получать приглашения на работу; ее услуги неожиданно потребовались и поставщикам плащей, и владельцам концессий по торговле вязаными изделиями; у нее появился огромный выбор, так что она постоянно меняла место работы, переходя из одного крупного магазина в еще более крупный; год от года ее волосы становились все светлее, и она, окончательно став блондинкой, поднималась теперь все выше и выше, подобно пузырьку в шампанском, и все сильней рисковала, командуя все большим количеством «девочек» и все большими бухгалтерскими счетами, чем, разумеется, вызывала все большую зависть и злобу. Дома она вела свое импровизированное хозяйство: ванну отмывала порошком для стиральной машины, а когда стиральная машина окончательно сломалась, просто накрыла ее скатеркой и стала использовать в качестве дополнительного туалетного столика, а моих братьев приучила ходить в прачечную самообслуживания.

Через несколько лет магазин «Аффлек» закрылся, а весь район вокруг него как‐то захирел. Его захватили торговцы порнографией и пластмассовыми корзинами для грязного белья, самодельными и весьма хитроумными, но крайне ненадежными электрокаминами и заплесневелыми рождественскими украшениями в виде сладких пирожков и свистящих ангелочков. Само здание, впрочем, взял в аренду магазин одежды с центральной улицы, который какое‐то время бойко продавал там одежду. Меня в тех краях, правда, давно уже не было, но я поддерживала связь с несколькими друзьями, по-прежнему жившими на севере, и среди них была одна девушка, которая по субботам работала у новых владельцев бывшего «Аффлека». Судя по ее рассказам, теперь использовались только нижние этажи здания, а дальше второго все этажи были опечатаны. Пожарные выходы закрыли еще раньше, накрепко заперев все двери; лифты были удалены, а черная лестница теперь упиралась в тупик. Но, как уверяла меня эта моя приятельница, у персонала постоянно вызывают беспокойство странные шумы, доносящиеся из заложенной кирпичами лифтовой шахты и ныне полностью замкнутого пространства у них над головой; там явственно слышатся чьи‐то шаги, а иной раз и пронзительный женский крик.

Услышав об этом, я похолодела от ужаса, и под ложечкой возникло знакомое тошнотное чувство: ведь я знала, что все это правда; во всяком случае, эта «история о привидениях» казалась мне правдивой настолько, насколько это возможно. Нет, это был не крошечный бесенок, что отрывал пуговицы от платьев или заставлял вешалки пролетать над полом, забредая в отдел шерстяного трикотажа. Там царило нечто иное, куда более неприятное и тяжеловесное, опасно-злобное и угрожающе-извращенное. Но об этом я догадалась, лишь оглянувшись назад, так сказать в ретроспективе. И глядя с высоты своих, скажем, двадцати трех лет на себя восемнадцатилетнюю, поняла, что на самом деле все было гораздо хуже, чем мне в то время казалось.

С чистого листа

Тем утром часов в одиннадцать – когда сиделки, как они выражались, «привели больную в порядок» и мама должным образом подкрасила глаза – я устроилась возле ее кровати и упросила помочь мне составить наше фамильное древо. Если учесть, что моя мать всегда была чрезвычайно эгоцентрична, дело пошло на удивление успешно. Она бы с удовольствием писала вам в центре листка имя «ВЕРОНИКА», а потом провела от него в разные стороны четкие жирные линии. Однако (хотя мама была, разумеется, совершенно уверена, что именно так и должна выглядеть правильная картина мира) она, конечно, не раз видела генеалогические древа королей и королев Англии с их фальшивыми портретами размером с почтовую марку и ярко, в витражных красках, написанными именами; у всех королев были чудесные льняные косы, и головы всех правителей были увенчаны грубоватыми средневековыми коронами с драгоценными каменьями, похожими на обсосанные леденцы.

Все это мама, конечно, могла видеть в книгах, которые, по ее словам, прочла, так что вроде бы можно было составить простенькое фамильное древо и для нас, представителей бедной, черт бы ее побрал, пехоты.

Впрочем, и на нем портреты были бы, разумеется, фальшивыми. Хотя одна женщина как‐то уверяла меня, что к концу минувшего столетия просто не было настолько бедной семьи, чтобы в ней не имелось ни одной фотографии. И это, скорее всего, правда. Но в таком случае, значит, кто‐то попросту сжег все наши фамильные фото.