Хезер Моррис – Три сестры (страница 9)
Наконец девушек заводят в двухэтажное кирпичное здание, где они оказываются лицом к лицу с другими пленниками. Это просторное помещение с высокими потолками, но, несмотря на его размеры, в нем все равно не могут разместиться сотни обитателей. Их по меньшей мере тысяча, думает Циби. Разбросанная на полу солома напоминает ей о конюшне или коровнике, где должны спать животные, но не девушки. Запах навоза усиливает впечатление о том, что это помещение для скота.
– Нас разместили вместе с парнями! – в недоумении шепчет Циби.
Но она замечает здесь и девушек… Неужели сестры тоже станут такими? Изможденными, с широко раскрытыми пустыми глазами, в которых сквозит отчаяние?
Парни одеты в униформу. Циби полагает, это форма русских солдат: поношенные штаны цвета хаки и гимнастерки на пуговицах, красные звездочки с желтой окаемкой, серп и молот. Циби кажется, они с жалостью смотрят на новеньких, поскольку, вероятно, отлично знают, что их ждет. Или, возможно, просто не хотят делиться с ними своим ограниченным пространством.
– Циби, я думаю, это девушки. – Ливи не в силах оторвать взгляд от истощенных существ, которые продолжают молча смотреть на них.
– Добро пожаловать в Освенцим. – Какой-то мальчик делает шаг вперед. – Сейчас вы в Польше, если вам еще не сказали. Вот здесь мы живем. – Он указывает рукой на тюфяки с соломой, разбросанные по полу.
Неужели и они будут спать на этом? – думает Циби.
– А что сейчас будет? – спрашивает испуганный голос.
– Будете спать вместе с блохами, – откликается другой голос.
– Но мы ничего не ели, – вновь раздается первый испуганный, усталый голос.
– Вы опоздали. Завтра поедите. Предупреждаю: вам побреют голову, как нам, и сбреют у вас
Паренек понижает голос до шепота. Циби замечает его глаза: красивые глаза на худом мальчишеском лице. Ливи права: эти мальчики на самом деле девочки.
– Эсэсовцы повсюду, – заговорщицки говорит девочка, – но опасаться нужно капо, которые следят за нами. Иногда они хуже эсэсовцев. Они заключенные, как и мы, но им нельзя доверять – они сделали свой выбор.
– Давай. – Взяв Ливи за руку, она осторожно тянет ее на так называемую постель.
Они лежат полностью одетые, не снимая пальто, и солома сквозь грубую мешковину покалывает им руки и голову. Циби жалеет, что они лишились своих чемоданов. Может быть, завтра им вернут их.
Одна за другой девушки находят себе место и укладываются на ночь, но тюфяков на всех не хватает, и некоторым приходится ложиться по две-три вместе, как сардинам в банке.
Ливи плачет, сначала тихо, потом начинает рыдать. Циби обнимает сестру, вытирая рукавом ей слезы:
– Все в порядке, Ливи. Просто ты голодная, мы обе голодные. Завтра мы поедим, настанет день, и нам будет лучше. Не плачь, пожалуйста. Я с тобой.
Но слезы Ливи заразительны, и вскоре весь барак заполняется всхлипываниями и плачем.
Некоторые девушки поднимаются на ноги и, спотыкаясь друг о друга, идут к двери. Раздаются голоса, призывающие их вернуться.
– Попадете в беду! – кричит голос, явно девичий.
– Возвращайтесь в постель! Там, снаружи, хуже, чем здесь! – кричит другой голос.
Рыдания Ливи постепенно затихают, и в бараке наступает тишина, пока не раздается крик:
– Меня кто-то кусает!
В ответ слышится:
– Это просто блохи. Скоро привыкнете.
По-прежнему темно, когда в четыре часа утра девушек будит капо, покрикивая на них, чтобы вставали.
Жутко холодно. После беспокойного сна Циби и Ливи замерзли, хотят есть и пить. Потирая заспанные глаза, они идут за узницами, успевшими изучить утренний ритуал, и выстраиваются в очередь в умывальню с длинным желобом, над которым висят протекающие краны, и к унитазам без кабинок.
Выходя из барака, Циби и Ливи держатся друг за друга, но тут Циби вскрикивает и, споткнувшись, падает на колени.
– Циби, Циби, что случилось? – спрашивает Ливи.
Циби сбрасывает с себя туфли и носки: на ступнях у нее кишат живые блохи. Циби держит снятые носки в одной руке и в оцепенении смотрит на свои ноги. Девушки рядом с ними перелезают через соломенные тюфяки, чтобы выбраться наружу.
– Циби, не пугай меня! Нам надо идти! – кричит Ливи, дергая сестру за руку; Циби, взглянув на свои носки, отбрасывает их в сторону. – Все в порядке, в порядке. Нужно просто вымыть ноги. Я помогу тебе. Пойдем.
Но Циби отодвигается от Ливи. Это ее проблема, и она не должна раскисать перед сестрой.
Через толпу к ним проталкивается молоденькая бритоголовая девушка и хватает отброшенные носки Циби.
– Они ей пригодятся, – говорит она Ливи. – Я вытряхнула из них блох.
Ливи потрясена тоном девушки, совершенно лишенным эмоций. Но тем не менее это добрый поступок.
Кивнув ей, Ливи берет носки и показывает их Циби:
– Блох больше нет. Пожалуйста, надень носки.
Циби ничего не отвечает, но не противится, когда Ливи натягивает ей носки, а потом застегивает туфли.
Циби и Ливи вслед за другими выходят из барака. На улице их отделяют от старожилов и ведут в другой барак. При свете дня улицы и здания уже не выглядят привлекательными. Сейчас вдоль тротуаров выстроились эсэсовцы с винтовками за плечами и пистолетами в кобуре на бедре. Из бараков, подобных тому, где Циби и Ливи провели минувшую ночь, высыпают заключенные. Девушки проходят мимо группы мужчин, бредущих в том же направлении, – искоса брошенные взгляды, но никто не смотрит в глаза.
В конечном итоге девушек приводят в комнату без окон, где приказывают раздеться. Циби на один миг испытывает облегчение оттого, что их не предупредили о предстоящем, что Ливи хотя бы на несколько часов была избавлена от осознания реальности, скрытой за пустыми глазами безволосых узниц.
Некоторые сопротивляются, однако надзиратели и не думают бить их. Циби, Ливи, как и другие девушки, пытаются прикрыть наготу руками. У них в ушах звучит хохот мужчин, выкрикивающих непристойности в адрес обнаженных девушек.
– Ваши украшения! Девочки, не забудьте об этих хорошеньких бриллиантах у вас в ушах! Нам они все нужны! – со смехом выкрикивает их капо, высокая женщина с короткими черными вьющимися волосами, у которой не хватает одного переднего зуба.
Циби дотрагивается до одного уха, потом до другого. Маленькие золотые серьги с крошечными красными камешками ей вставила в уши бабушка в тот день, когда она родилась. Бабушка тогда принимала роды. Теперь впервые Циби снимет эти серьги. Она лихорадочно пытается нащупать застежку и со все возрастающим ужасом смотрит, как капо вырывает серьги из ушей девушек. Из мочек брызжет кровь, а комнату наполняют истеричные вопли. Циби лишь надеется, что Ливи, находящаяся где-то в этом адском помещении, сумела снять свои. Циби видит стоящую перед собой капо с протянутой рукой, чтобы отнять этот бесценный знак бабушкиной любви, и на миг вспоминает о Магде, благодаря Бога, что сестра сейчас за много миль отсюда.
Девушек одну за другой вызывают на середину комнаты для осмотра эсэсовцами, которые пожирают глазами тела молодых женщин, выставленных перед ними напоказ. Циби вспоминает слова деда, повторяемые им не один раз: «Тебя спасет юмор. Смейся, а если не можешь смеяться, улыбайся».
Подняв голову к надзирателям, она растягивает губы в улыбке. У нее замирает сердце. Когда ее вызывают, она медленно подходит к мужчине, одетому в полосатые штаны и рубашку. Это цирюльник. Он отстригает ее каштановые волосы, и она смотрит, как они падают волнами к ее ногам, образуя холмик. Потом, включив машинку для стрижки, он проводит ей по голове Циби, оставляя на некогда гордой голове лишь щетину. Он еще не закончил и, к ее стыду, опускается на колено. Разведя ей ноги, он подводит машинку к ее промежности и сбривает лобковые волосы. Она старается не думать, что маленькая Ливи испытывает такое же унижение. Избегая ее взгляда, мужчина кивает Циби, что она может идти.
Затем их переводят в другое помещение.
– Все в баню! – кричит другая капо.
В этом помещении стоят большие железные чаны с грязной водой. По поверхности плавают клочья остриженных волос. Циби забирается в ближайший чан. Это не похоже ни на какую баню. Циби мысленно уносится из этого места домой, к Магде и деду, ко всему, что ей дорого. Если она сможет думать о них, может быть, здесь будет не так ужасно.
– Эта вода грязнее нас самих, – говорит одна девушка, вылезая из чана. – И такая холодная.
Ледяная вода выводит Циби из транса. Ее тело окоченело от холода, а голова и сердце оцепенели.
Выбравшись и облившись водой, Циби надевает одежду, которую ей швырнули. Это такая же форма русских пленных, в которую одеты другие узницы. Циби чувствует, как грубая ткань гимнастерки натирает нежную кожу. Галифе готовы при каждом шаге соскользнуть вниз.
Грубая одежда прилипает к влажному телу, не согревая. Капо швыряет ей в руки клочок бумаги. Она читает нацарапанные на нем цифры: 4560.
Вернувшись в строй к другим вымытым и побритым заключенным, Циби не сопротивляется, когда ее вызывают. В передней части комнаты, где ее только что обрили, за столом сидит мужчина в одежде в голубую и белую полоску. Он протягивает руку за ее клочком бумаги и велит ей сесть.