Хезер Моррис – Три сестры (страница 65)

– Ну если он считает, что его опыт был не таким ужасным, как наш, и где-то в глубине души думает, что должен был быть – одному Богу известно, какие там бывали жуткие истории. Вероятно, он считает, что легко отделался.

В тот вечер после ухода Магды и Ливи, пока Мишка укладывает Кароля спать, Циби тоже ложится и закрывает глаза. Разговор с сестрами по поводу возможного чувства вины у Зигги всколыхнул в Циби мощное воспоминание, одно из тех, которое лучше бы совсем к ней не приходило.

Как бы она ни пыталась прогнать эти образы из головы, они, непрошеные, вновь возвращаются.

Согревшись в постели, Циби вспоминает ту ночь в Биркенау, когда они, дрожа от холода на нарах, решили с Ливи убить себя, пока их не доконал холод. В ту ночь их спасла незнакомая девушка, которую они потом больше не встречали. Эта девушка забрала одеяла у двух узниц на других нарах и отдала им.

На следующее утро те две девушки были мертвы. Их тела тесно сплелись в попытке сохранить тепло, которому неоткуда было взяться.

Возможно, эти девушки уже были мертвы, когда с них стащили одеяла, но Циби никогда этого не узнает. Циби не украла одеяла, но она приняла их.

Делает ли это ее соучастницей?

И вот Циби беспокойно ворочается в постели. Неделю назад в городской булочной, покупая халу и сдобные булочки, она заметила на кухне в задней части магазина двух девочек-подростков. Это были дочери булочника, помогающие матери после школы. Они как раз вынули из духовки противень с формочками и радовались золотистым буханкам и бледным бисквитам. Они порывисто обнялись, и было что-то в этом объятии, остро напомнившее Циби то холодное утро. Руки, закинутые за спину друг друга, подбородок, прижатый к плечу, широко открытые глаза – та же самая поза, что была у мертвых девушек. Циби вздрогнула и, не купив хлеба, заторопилась домой. В тот вечер она достала материнские подсвечники, вставила в них свечи и зажгла в память об умерших девушках, прекрасно понимая, что этот жест призван облегчить ее чувство вины.

Сколько таких историй пришлось пережить тем, кто выжил? – думает она.

Магда хорошо отходила беременность. Она рассказывала Циби о своих недомоганиях и желаниях. Но ей ужасно недоставало мамы. Когда начинаются роды, она благодарна Ливи за то, что сестра рядом, держит ее за руку и подсказывает, когда нужно тужиться. Но ей очень нужны мать и бабушка, принимавшая у многих роды во Вранове.

Даже вопроса не возникает, как назвать новорожденную дочь: имя ее матери означает «жизнь», это и символизирует для Магды малютка Хая. Новая жизнь и надежда, которую им дал Израиль. Магда надеется, что сможет понемногу ослаблять оставшиеся нити чувства вины, которую она испытывает, когда Циби и Ливи вспоминают свое пребывание в лагерях.

Это чувство вины зародилось в Братиславе, в их квартире, когда они выходили с друзьями на крышу дома. Когда выжившие узники начали делиться своими историями, преимущество Магды оказалось в центре внимания: она не голодала, не болела тифом, ей даже не брили голову. Номер на руке ей выбил по просьбе Циби добрый человек, а не нацист. Ужаснувшись при первой встрече с сестрами, едва узнав их, Магда прежде всего разозлилась на мать: почему та просто не отпустила ее? Это чувство вины не проходило: то, что ее не было там с Циби и Ливи.

– Я рада, что тебя там не было, – сказала тогда Ливи на крыше, как говорила много раз потом. – Без тебя мы не пережили бы марши смерти.

– Помнишь, Магда, какие истории ты нам рассказывала? – говорила Циби. – Эти воспоминания помогали нам передвигать ноги. – Шоколадный снег! – воскликнула вдруг Циби, и сердце Магды при этих словах дрогнуло.

Она тогда взглянула на сестер, еще не до конца оправившихся после перенесенных страданий, и заключила их в объятия, благодарная за то, что они пытаются приободрить ее.

– А твой день в лесу с дедом, – добавила Ливи. – Магда, серьезно, без тебя мы не справились бы. Слава Богу, ты была в больнице, когда нас увели!

Бог, думает Магда. И где был тогда Бог? В отличие от Циби, Магда продолжает молиться, но ее вера пошатнулась, сильно пошатнулась. Только ступив на землю в Хайфе, она впервые за много лет возблагодарила Бога, и сейчас, глядя на личико малютки Хаи, Магда вновь благодарит Его, начиная освобождаться от чувства вины.

Вскоре после этого у Хаи появляется новый кузен, когда всего три недели спустя Циби рожает Йозефа.

Держа племянника на руках, Ливи очень скоро догадывается, что Кароль отнюдь не в восторге от появления братика. Он сердится, когда Циби берет младенца на руки, капризничает, когда Циби уходит, чтобы уложить Йозефа в кроватку, и вообще страдает от недостатка внимания, которое до сих пор доставалось только ему.

Присутствие Ливи позволяет Циби больше времени проводить с Каролем, и постепенно маленький мальчик, вновь став светом очей мамы, учится любить своего младшего брата.

Вернувшись в Реховот, Ливи развлекает Магду рассказами о преображении Кароля из страшного монстра в преданного старшего брата. Однако сестра отрезвляет Ливи.

– Тебе стоит пригласить Зигги отпраздновать с нами Хануку, – предлагает Магда. – Мы давно его не видели.

Ливи моментально мрачнеет:

– Я тоже его не видела. Может, он нашел кого-то другого.

– Расскажешь мне, что случилось?

– Ничего не случилось, просто… Ну я тебе об этом говорила. И Циби была права: Зигги действительно чувствует себя виноватым. Стоит заговорить о лагере, как он замолкает, и потом у меня появляется странное чувство, что не надо говорить об этом, но, Магда, я с ума сойду, если не буду! – Ливи вздыхает. – Разве не понимаешь? Я просто не могу.

– С Ицхаком было то же самое, помнишь, Ливи? Человек потерял жену и детей и все же считает, что страдал недостаточно. Ливи, вина – очень сильное чувство, – говорит Магда, ощущая, как у нее в груди разгорается огонь. – У нас у всех оно есть, верно?

Ливи кивает:

– Но мы говорим об этом, мы говорим обо всем. А Зигги не хочет.

– Тогда, Ливи, ты должна решить, стоит ли за него бороться. Стоит?

– Не знаю. – Ливи, подбоченившись, меряет шагами небольшую гостиную.

– Ливи, ты любишь его? – спрашивает ее Магда.

– Конечно люблю, но что я могу поделать?

– Тебе надо рассказать ему о своих чувствах. – Магда настроена по-деловому и, порывшись в ящике письменного стола, извлекает лист бумаги и ручку и подает их Ливи. – Пригласи его на Хануку. Если он придет, значит между вами ничего не кончено и у вас есть что сказать друг другу. Если не придет, что ж – вот и ответ.

У Ливи нет желания это делать, но она понимает, что ей надо так или иначе определиться с их отношениями.

Под неусыпным оком Магды Ливи пишет короткую записку.

– Отнеси сейчас, пока чернила не просохли, – настаивает Магда, хватая пальто Ливи.

Всю дорогу до дома Зигги Ливи размышляет, не выбросить ли записку и вернуться домой, но вот она уже стоит у двери его дома и звонит в квартиру, но никто не открывает. Тогда она вынимает записку из кармана, чтобы разорвать на мелкие кусочки. Но как она посмотрит в глаза Магде? Она никогда не лгала сестре, и Ливи не трусиха. Она просовывает записку под дверь в надежде, что кто-то передаст ее Зигги.

– Его не было дома, – вернувшись домой, говорит она Магде. – Так что он либо придет, либо нет. Во всяком случае, узнаем через три дня.

– Он придет, – уверена Магда. – Что бы между вами ни происходило, оно еще не кончилось. Помни, я твоя старшая сестра, и я всегда права.

Ливи наполнила дом Вейцманов цветами. Прекрасные пышные цветы свешиваются из высоких ваз. С самого первого раза, когда она поставила в спальню Вейцманов стеклянную вазу с розами, ей была отдана роль аранжировщика цветов во всем доме. Даже президент восхищался букетами в холле или на обеденном столе, сервированном для официального ужина.

– Сделай перерыв, – предлагает повар, пока Ливи моет и вытирает на кухне пустые вазы.

– Спасибо. Розы сейчас такие чудесные, я могу просто немного посидеть в саду.

Найдя скамью в тени сосны иерусалимской, Ливи поднимает лицо к солнцу, вдыхая аромат цветов. Она закрывает глаза и думает о Зигги. Придет ли он к ним на ужин, а если придет, что она ему скажет? И что он скажет ей?

– А-а, вижу, кто-то еще наслаждается, сидя под моим великолепным деревом.

Ливи распахивает глаза и вскакивает на ноги.

– Господин Вейцман, я не видела, как вы подошли, – покраснев, говорит она.

– Садитесь, Ливи. Я просто старик, который вышел погулять. – Он широко улыбается, и Ливи вновь опускается на скамью. – Все в порядке, дорогая моя? У вас немного озабоченный вид. – Он указывает на скамью. – Вы не против, если я немного посижу с вами?

– Конечно нет. Прошу вас.

– Тогда мы можем посидеть и поговорить или посидеть молча и просто полюбоваться садом. Я знаю, вы любите его так же, как я, и видел, как вы срезали цветы для дома. Вы никогда не берете излишне много. И это мне нравится.

– Здесь так спокойно, – говорит Ливи. – И вы оба приложили много усилий, чтобы украсить ваш сад.

– Да, верно, – соглашается президент. – Можно я кое-что вам скажу? – Он не дожидается ответа Ливи. – Я предпочел бы находиться здесь, а не в комнатах. О-о, не поймите меня неправильно. Я люблю дом, но здесь, – взмахом руки он показывает на сад, – здесь я обретаю покой и могу спрятаться от надоедливых глаз.