Хейзел Райли – Сошествие в Аид (страница 89)

Я оставляю его без слов. И, наверное, больше нечего добавить. Теперь, когда я всё испортила, могу просто вернуться в комнату и лечь спать, чтобы забыть этот день. Я уже поняла: слишком долго находиться рядом с Хайдесом губительно для нас обоих. Как можно хотеть кого-то так невыносимо сильно?

Я хочу его, но не могу получить на своих условиях. Мы зашли в тупик. Настоящий тупик: ситуация без выхода. Даже в карточных играх так бывает — например, в бридже это ход, когда предполагаешь, что нужная карта у того соперника, который уже сыграл, а не у того, кто ходит следующим.

Я только начинаю подниматься, как его руки возвращают меня обратно.

— Куда собралась? Я ведь не сказал, что не хочу тебя рядом.

Приходится сдерживать глупую улыбку, будто я какая-то дурочка. Изображаю кашель и киваю:

— Ладно.

Подбираю с пола свой свитер и натягиваю его. Когда ткань освобождает мне обзор, вижу: Хайдес смотрит на меня с мрачным видом.

— Надо было швырнуть его подальше, — бурчит он.

Я взъерошиваю ему волосы. Он отстраняется, но с широкой ухмылкой, редкой и оттого особенно дорогой. И если эта улыбка — моя заслуга, я не могу не расправить плечи от гордости, смешанной с чем-то похожим на счастье.

Он кивает куда-то за мою спину:

— Передашь мне рубашку?

Я не двигаюсь. Продолжаю рассматривать каждый сантиметр его обнажённого торса, представляя, каково это — ощущать его прижатым ко мне.

— Нет.

Он закатывает глаза.

— Ну ясно. Двойные стандарты. — Щипает меня за щёку. — Хитрюга.

Мы замолкаем. Минуты тянутся бесконечно, мы просто смотрим друг другу в глаза. Обычно такой долгий зрительный контакт заставил бы меня смутиться. Но с Хайдесом всё иначе: его глаза выдают, как трудно ему удержаться и не поцеловать меня. Напряжение между нами можно резать ножом. И тогда я задаю вопрос, который мучает меня с тех пор, как получила приглашение от его родителей:

— И что это вообще за Зимний бал? И что значит — меня пригласили на Олимп?

Он морщится:

— Олимп — это владения моей семьи. Я мог бы описывать тебе, но ты всё равно не поймёшь. Это нужно увидеть самой. А бал… бал — всего лишь повод устроить вечеринку и продемонстрировать гостям, какие Лайвли богатые и могущественные.

— Ну, в пределах нормы.

Он улыбается:

— В пределах нормы.

Я рассеянно играю пальцами на его животе.

— Полагаю, мне придётся найти себе кавалера для танца?

Его палец упирается мне под подбородок, и я встречаюсь с его серыми глазами, полными ревности.

— Можешь и поискать. Но не факт, что я позволю кому-то, кроме меня, танцевать с тобой, Persefóni mou.

Глава 28

Олимп

Мята была прекрасной нимфой, рождённой из Кокита, подземной реки, впадавшей в Ахеронт, и выросла в царстве мёртвых. Долгое время она была наложницей Аида и наслаждалась его свободной и страстной любовью. Но когда Аид похитил Персефону, чтобы сделать её своей женой и царицей, Мята ощутила себя преданной. Она наполнила подземное царство жалобами и речами о собственной красоте и любовных талантах. Гордыня и ревность нимфы довели Персефону до ярости. В разных версиях мифа её карает по-разному, но в одной из них именно Деметра, ревнивая мать Персефоны, встретив Мяту в разгар её обидных речей, растоптала её. На месте раздавленного тела выросла ароматная трава — мята, бесплодная, но с пряным запахом, и получила имя нимфы.

Престижный частный университет Йель в Коннектикуте находится в девяти часах лёта от Афин. И, как будто этого мало, мешает ещё и разница во времени: в Греции на семь часов больше. Поэтому в пятницу вечером мы вместе с братьями Яблока приезжаем в аэропорт к шести, чтобы успеть на рейс в восемь. В самый раз — прилететь и иметь несколько часов перед знаменитым Зимним Балом, который для меня до сих пор окутан тайной. Я даже спросила у Хайдеса, устраивают ли у них балы на каждое время года, но, судя по его лицу, это была глупейшая из идей.

Сегодня утром пришлось подняться в несусветную рань, чтобы закончить курсовую и собрать сумку для поездки. Братья тоже встали рано, но будто и не почувствовали — свежие, выспавшиеся, ни волоска не выбилось из прически. А я тащусь в спортивных штанах, с косо собранным хвостом, из которого торчат упрямые пряди, и чувствую себя полностью анестезированной. Сон одолевает настолько, что по очереди Гермес, Аполлон и Хайдес дежурят рядом, чтобы я не рухнула лицом вниз посреди аэропорта.

Когда моим «телохранителем» оказывается Хайдес, оставаться бодрой легче. Сегодня его тёмные волосы чуть вьются, глаза спрятаны за чёрными солнцезащитными очками. Несмотря на декабрь, он в светлой джинсовой куртке поверх белой футболки. Выглядит расслабленным, совсем не тем самодовольным парнем, который в Йеле ходит так, будто мир у его ног. Может, он счастлив вернуться домой, в Грецию. А может, я просто слишком устала и придумываю лишнее.

Я ловлю себя на том, что пялюсь на него с открытым ртом, как идиотка. Но он не издевается, а только довольно улыбается. А потом, в обычном стиле, хватает меня за локоть, чтобы я не врезалась в стену или случайного прохожего.

Афина единственная, кто решительно не разговаривает со мной и делает вид, что я воздух. Они с Афродитой сидят подальше, но всё равно в первом классе. Я бы хотела насладиться единственным в жизни перелётом среди роскоши, но стоит опустить зад на кресло — и глаза тут же захлопываются. Я погружаюсь в сон в тот самый момент, когда Хайдес занимает место рядом.

Иногда просыпаюсь. То от громогласных комментариев Гермеса к фильму, то от лёгкой тряски. А один раз меня выдрал из сна жуткий звук: Гермес блевал в пакет. Даже разозлиться не успела — воспользовалась шансом подглядеть, чем занят Хайдес.

Первый раз, проснувшись от смеха Гермеса, я заметила его: развалился на кресле, сильные руки в белой футболке подчёркивали каждую линию, а в руках у него была книга. Он читал. Внимательно скользил взглядом по страницам, проводил пальцами по бумаге, будто боялся её помять.

Мне хотелось спросить, что именно он читает, но возможность смотреть на него украдкой была слишком сладкой. Я просто любовалась им — и снова засыпала.

Последние полчаса полёта я провела, притворяясь спящей, повернувшись к нему лицом. Приоткрыла один глаз, чтобы убедиться, что он всё ещё читает… и поймала его взгляд. Он уже смотрел на меня. Без выражения. Я тут же зажмурилась и сделала глубокий вдох, имитируя спящий ритм. Он тихо усмехнулся, но промолчал. При резкой посадке он выставил руку передо мной, чтобы я не тряхнулась слишком сильно, даже при застёгнутом ремне.

Сзади раздалась цветистая ругань Гермеса.

Мы начали освобождать ряды. Хайдес взял и мой чемодан, пошёл вперёд. Я потянулась, и тут мой взгляд упал на Аполлона. Его зелёные глаза были покрасневшими, и я мгновенно поняла, каково ему девять часов провести рядом с Гермесом. Я бросила ему сочувствующую улыбку — он вспыхнул и спрятал лицо в волосы.

Гермес был белее мела, но энергии не растерял. Он потирал живот:

— Я блевал пять раз, Хейвен. Совсем вымотался. Как твой перелёт?

— Ну, я проспала весь…

— Нет, шесть! — выкрикнул он и снова уткнулся в пакет.

Я сбежала с трапа, всё ещё слыша его спазмы. Голова тяжёлая от сна, ноги сами спотыкались, но внизу меня ждал Хайдес.

— И что теперь? — спросила я. Солнце стояло высоко и обжигало. Для декабря жара была невыносимой.

— А теперь — едем на Олимп, Persefóni mou.

У выхода нас ждал чёрный внедорожник. За рулём — мужчина в костюме с ярко-розовыми волосами. Братья Лайвли приветствовали его хором, будто старого друга. Я промолчала, забралась внутрь и заняла место у окна. Гермес плюхнулся рядом, Хайдес напротив.

Они смотрели на меня так, будто я в любую секунду могла вскочить и сбежать. Но, честно говоря, я не знала, чего ожидать от Лайвли и их таинственного «Олимпа», зато была уверена, что хуже не станет.

За окнами мелькали улицы Афин. Машина неслась слишком быстро, чтобы разглядеть всё как следует, но я старалась уловить детали. В отражении стекла я заметила Хайдеса — он смотрел на меня с идиотской улыбкой.

Слева Гермес засыпал Аполлона вопросами:

— А ты когда-нибудь думал подстричься?

— Нет.

— Ты похож на Тарзана.

— Хорошо.

— А покраситься?

— Нет.

— Сделать чёлку?

— Нет.

— Побриться налысо и носить парики?

— Нет.

— У тебя секутся концы. Надо ухаживать за волосами.

— Ладно.

— А побрить только макушку и оставить по бокам, как у монаха?

Я едва не расхохоталась. Как Аполлон его терпит? По лицу Хайдеса было видно — он задаётся тем же вопросом. Его кулак уже сжался, и я боялась, что он врежет брату.