Хейзел Райли – Сошествие в Аид (страница 60)

Мы выполняем приказ. Когда я прохожу мимо Афины, она бьёт меня локтем в руку.

— Сломаю тебе обе, если ещё раз ударишь, — шиплю.

— Попробуй, если не слишком занят тем, чтобы залезть в трусы Хейвен Коэн, — огрызается она.

Я рычу и со скрежетом двигаю стул. В отличие от Афины, не сижу смирно. Родители привыкли, но несколько секунд выдерживают паузу, выражая молчаливое неодобрение.

Отец делает мне знак пальцем, чтобы я наклонился. Я тянусь — и в ту же секунду его тяжёлая рука сжимает мне шею и вдавливает лицом в столешницу. Боль такая, что дыхание перехватывает, стон застревает в горле.

— Это за то, как ты разговаривал с сестрой, — шепчет он ровно, без тени гнева.

Я успеваю приподнять голову — и в тот же миг он поворачивает её вбок, ударяя скулой о край стола, прямо по шраму. Боль прорывается огнём по всему лицу, и я кричу, стиснув зубы.

— А это за твоё хамство, — продолжает он.

Рея кладёт ладонь ему на плечо — сигнал «хватит». Отец отпускает меня. Я откидываюсь назад, лицо горит огнём.

Мы смотрим друг другу в глаза, и Рея поднимается. Подходит, наклоняется, как мать к малышу.

— Ну что, γιε μου, сын мой, правда ли то, что сказала сестра? Ты помог этой девочке?

Я плотно сжимаю губы.

Она улыбается и гладит меня по лицу — как раз по ушибленной стороне. Пальцы скользят по шраму, взгляд её полон печали.

— Мой красивый мальчик, почему ты не хочешь сказать матери правду? Почему хочешь причинить мне боль?

— Я помог ей, — выдыхаю. Больше ради того, чтобы закончить этот цирк, чем ради совести. — Афина права. Я подсказывал Хейвен, как отбить удары и куда целиться.

— Да ну, серьёзно? — вылетает у Гермеса, он не может сдержать изумления.

Мы его игнорируем.

Рея улыбается и продолжает гладить меня мягко, почти ласково. Потом её рука скользит к моему горлу и сжимает его так, что я лишаюсь воздуха. Она тянет меня вверх — я подчиняюсь, встаю. Ей хватает одной ладони, чтобы душить. Пытаюсь произнести её имя, но выходит только хрип.

Мать прижимает меня к стене, так что я бьюсь затылком. Ослабляет хватку.

— Не так мы вас воспитывали. Не так себя ведут, — кричит она, и всё равно сохраняет идеальную невозмутимость.

— Zitó syngnómi, mitéra. («Прошу прощения, мать».)

Уголок её губ приподнимается. Глаза при этом остаются ледяными, отстранёнными.

— Кронос, — зовёт она мужа.

Отец поднимается, и я сразу понимаю, к кому он идёт. К Аполлону. И его ждёт то же самое наказание за то, что сорвал Игры и бросился на брата.

Кронос хватает Аполлона за горло. Афродита и Гермес по бокам синхронно отпрыгивают назад.

— А ты как посмел предать собственных братьев? Поднять руку на брата ради какой-то тупой девчонки? — рычит он.

Я должен что-то сделать. Вмешаться.

— Патера…

Но мать выпускает моё горло и тут же отвешивает пощёчину — голова уходит влево. Я зажмуриваюсь, замираю.

— Это не… — пытаюсь выговорить.

Аполлон меня перебивает:

— Я виноват, патера. Прошу прощения и готов принять любое наказание. — Он стоит на коленях перед нашим отцом. — Прошу у вас прощения. Больше не повторится.

Его взгляд останавливается на мне. Я открываю рот, но он лишь резко мотает головой. Никаких возражений.

Отец смеётся — его забавляет, как легко он ломает собственного сына. Берёт Аполлона за подбородок, с отвращением разглядывает:

— Вы умны, вы богаты, вы сильны, вы лучшие. Я и ваша мать не принимаем слабости. Особенно — по отношению к простым людям. — Он отпускает его и снова прохаживается. — Игры — наша семейная традиция. Мы проводим их на Олимпе, у нас дома, и решили привезти их сюда, в Йель. Это ваш отличительный знак, то, что отделяет вас от остальных идиотов в этом месте. Вас должны бояться. Никакой пощады.

Я не выдерживаю:

— Но те, с кем мы играем здесь, — не те, с кем мы играем на Олимпе, отец. Мы не можем…

— Мы приняли все возможные меры, — обрывает меня мать. — Твой отец в совете Йеля. Пока Игры обходятся без трупов, вам никто не помешает. Правила просты: никто не умирает, но Лайвли всегда выигрывают. Если вы начнёте мухлевать, проявлять любимчиков — что подумают остальные?

Кронос тут же подхватывает:

— Уважение добывают не жалостью, а страхом. Я вбивал это в вас с первого дня, как усыновил. Я ошибаюсь?

— Нет, отец, — отвечаем хором.

— Йельские Игры — всего лишь разминка. Если вы не в состоянии довести до конца их — относительно простые, — как вы собираетесь тащить мою империю на Олимпе?

Может, отец, никто из нас и не хочет этого в глубине души. Наказывать хамоватых студентов, доводя до синяков, — одно. Мы не лицемеры: нам всегда нравились наши Игры, и мы купались в смеси уважения и страха, которую они нам приносили. Я и сам не знаю, почему тогда помог Хейвен Коэн.

Кронос снова берёт Аполлона за лицо, но смотрит при этом на меня:

— Что особенного в этой Хейвен? Почему вы её защищали?

Чёрт. Туда, куда я меньше всего хотел. Я с трудом сглатываю:

— Ничего. Абсолютно ничего. Нам просто… стало её жаль…

Мать внезапно толкает меня назад, и я снова бьюсь головой о стену. Комната плывёт. Ноги подкашиваются; я сгибаюсь, но она упирает ладонь мне в грудь и выпрямляет. Ну спасибо, мать.

— Хейвен Коэн очень умна, — берёт слово Афина, и мне хочется заорать, броситься на неё быком и заткнуть эту поганую пасть. — Скажу дорого стоящую мне вещь: она очень похожа на нас. Без ума от игр. Умело играет. Дерзкая. Бесстрашная. Даже когда вышла на ринг и поняла, что её ждёт, — подписала договор о неразглашении, вместо того чтобы уйти. Даже когда могла спрыгнуть и удрать от Хайдеса — осталась.

Я опускаю голову, прячась от всех, и позволяю себе короткую улыбку, которую уже не удержать. Эта глупая, безумная и упрямая Хейвен.

Родителям всё равно. Или делают вид, что всё равно.

— Это несущественно, — говорит отец. — Нас интересует одно: вы усвоили ошибки и больше их не повторите.

— Но Хейвен… — пытаюсь возразить.

Кронос поворачивается ко мне — глаза вспыхивают, хотя телом он спокоен. Если бы я его не знал, решил бы, что он не в ярости и сейчас не сорвётся.

— Ты помнишь, кем был до того, как мы с матерью тебя усыновили, Хайдес? Помнишь, где ты был? В детдоме. А до этого? Брошенный у мусорного контейнера женщиной, которая пыталась сделать аборт до девятого месяца.

Я сжимаю кулак. Как это забыть? Про родителей можно сказать многое: они помешаны на античности, слишком всерьёз воспринимают Игры, вспыльчивы и неудержимы в гневе. Но нельзя сказать, что они нам не изменили жизнь. Мою — больше остальных. Я был никем, у меня не было ничего. Даже фамилии мне не дали — только имя, как всем. Имя и узкая кровать в комнате приютa с пятью такими же детьми. Потом они пришли — и дали всё. Что захочу. Мне и моим братьям и сёстрам.

Судя по лицам, остальные думают о том же: влажный блеск в глазах Афродиты, придавленная тишина Гермеса. Аполлон, всё ещё на коленях, склоняет голову — как знак почтения:

— Такого больше не будет, — торжественно произносит он. — I oikogéneia érchetai próti.

Афина повторяет то же. Затем — Гермес и Афродита. Теперь все смотрят на меня.

— I oikogéneia érchetai próti, — шепчу. — Семья превыше всего.

Черты отца смягчаются, хотя злая тень никуда не девается. Он хлопает Аполлона по плечу:

— Встань, сын. Ты ниже меня только когда ошибаешься. Но ты признал ошибку — значит, поднимись и смотри мне в глаза.

Аполлон кивает, встаёт. Кронос обнимает его и поворачивается ко мне.

— Хайдес.

Рея отходит в сторону, не забыв, однако, снова провести ладонью по моему лицу. Всегда по стороне со шрамом. Мать никогда не гладит другую щёку. Не знаю почему.