Хейзел Райли – Сошествие в Аид (страница 126)
Харон — человек под сорок, шире, чем двухстворчатый шкаф, с бритой головой и способностью напугать даже Иисуса Христа.
— Сегодня вечером участвуешь в играх? — спрашивает он, хлопнув меня по плечу. Обычно, когда он заходил сюда, заведение уже битком, и никому не разрешалось входить.
— Не знаю, — говорю я, рассеянно. Скоро должны приехать Хейвен и Аполлон. Часть меня хочет поехать за ней в аэропорт под каким-нибудь предлогом, лишь бы увидеть как можно скорее. Другая часть говорит держать её в стороне и делать вид, что она для меня не существует. Потому что в притворной ненависти я потерпел полный провал.
Харон поворачивается к бармену. — Эй, Цербер, как дела сегодня ночью?
Цербер, бармен The Underworld, — афроамериканец немного моложе, невысокого роста и с мешком слов в кармане. Идеальный человек за стойкой: он мог бы поговорить даже с комнатным цветком.
Он бросает на Харона взгляд, в котором уже читается желание подразнить. У них с Хароном странные отношения с первого же знакомства: они делают вид, что терпеть друг друга не могут, а на деле обожают. — Чего ты там суёшь свой нос, Морковка? — отвечает Цербер.
Харон стукает кулаком по стойке, заставляя её дрожать. — Я тысячу раз просил тебя не так меня называть.
Цербер хихикает, словно ребёнок, и начинает готовить свой обычный коктейль: «Стикс». — Убери свою толстую руку с моей стойки, пока я её не разломал пополам.
Вот тут обычно я перестаю их слушать и игнорирую. Поворачиваюсь к центру зала с бокалом в руке. Это место я обустроил полностью сам, под присмотром мамы и папы — Титанов. Вся мебель в чёрных тонах, угловатых геометричных формах. Свет на потолке красный, как и лампы в углах, отбрасывающие ложные языки пламени. По бокам — диванчики, некоторые более уединённые для тех, кому нужна приватность.
Центр отдан танцполу, всегда полный потных тел; есть всего два приподнятых помоста с шестами для стриптиза. На одном из них сегодня вечером танцует Минта вместе с другой девушкой. Они приковывают к себе взгляды всех, но никто не дотрагивается их. Люди знают, как у нас всё устроено. Я не потерплю, чтобы кого-то из моих работников беспокоили или трогали.
Кроме дверей в туалеты, есть ещё всего две: входная и та, что ведёт в игровую зону. Она красная. Та самая красная дверь, которую все знают.
Интересно, что бы подумала Хейвен об этом месте. И обо мне, что я это создал. И об играх, которые я тут устраиваю — на Олимпе. Другие, чем в Йеле, но в чём-то похожие. Если бы я привёл её сюда, может, она бы поняла, что меня не стоит любить.
Входная чёрная дверь распахивается. Харон делает шаг вперёд, уже сердясь, но, увидев, что это только Гермес, успокаивается и усаживается на табурет.
Гермес подбегает почти подпрыгивая. С голой грудью; на нём только чёрные латексные штаны и берцы. На лице размазанные красные тени и след блёсток, что растягивают улыбку к уголкам рта. — Что тебе, чёрт побери, нужно? — рявкнул я.
Он замирает, обиженно, и закатывает глаза. — Ты что, сел на шест? Попробуй воспринимать жизнь чуть спокойнее.
Я допиваю свой напиток и шлёпаю стаканом по стойке. Цербер ловит его и начинает мыть, пока Харон рассказывает ему о дне. — У меня нет причин быть спокойным.
— Запиши это в Tumblr. Только добавь что-нибудь более трагичное, иначе не звучит достаточно проникнуто от боли.
— Сейчас я тебе лицо разнесу, братишка, — говорю я спокойно. У меня чешутся руки.
Гермес улыбается и ставит руки на бока. Его штаны висят так низко, что я почти вижу пах. Отвратительно. — Поняли мы, что тебе не хватает Хейвен Коэн и что ты перестал трахаться, но…
— Гермес, если ты пришёл меня просто поддеть — лучше держись подальше. А если у тебя, что маловероятно, есть что-то важное, говори сразу.
Брат закидывает руку мне на плечи и тянет, вынуждая подняться. Ведёт к выходу. Я внутренне уже знаю, что пожалею, но позволяю. Всё равно заняться нечем.
— Хейвен и Аполлон уже подплыли. И когда я говорю «подплыли» — имею в виду, что они вот-вот сойдут с катера.
Глоток застревает в горле.
— Понятно. И мне это должно быть интересно, потому что?…
— Да брось, — фыркает он. — Жалкий нытик. Каждый раз, как смотришь на Хейвен, у тебя лицо такое, каким я представляю апостолов, когда они увидели пустую гробницу.
Я останавливаюсь, хмурюсь.
— Ты несёшь чушь.
Мы выходим наружу. Воздух холодный, но не такой, как бывает в декабре. Семь вечера, а небо уже чёрное, и весь свет — от иллюминаций, развешанных по острову. Соль щиплет ноздри, возвращая на миг ощущение чего-то знакомого и спокойного. Музыка льётся со всех сторон — тринадцать заведений играют каждое своё. Нас здесь всего пятеро, но остальные клубы всё равно открыты: отец верит, что когда-нибудь соберёт «полный комплект» олимпийцев.
— Слушай, Хайдес…
— Если это будет речь про любовь и борьбу, я пас, — отрезаю.
Гермес морщит нос.
— Да нет, я просто хотел сказать, что стащил у тебя пару боксеров. У меня свои все в стирке.
Я прячу руки в карманы и ускоряю шаг. Не знаю, убегаю ли я от брата или, наоборот, спешу к Хейвен. Я уже не уверен, чего хочу. Может, лучше всего было бы закрыться в комнате и дождаться, пока встреча сама случится.
— Но серьёзно, Хейвен тебе нужна, — шепчет он, когда мы идём мимо тёмного переулка.
— Гермес…
Он поднимает руку, обрывая меня. Луна висит прямо над ним, заливает светом, делает его кудри почти серебристыми.
— Наши родители сумасшедшие, это ясно. Но они не могут заставить Хейвен стать одной из нас.
— Не могут, но предложат. А мы знаем, какая она. Стоит мне сказать: «Не вздумай заходить в Лабиринт», — и она сделает наоборот.
Гермес кивает.
— То есть ты не веришь ей. Или считаешь, что она не верит тебе.
Его слова задевают.
— Помнишь, чем закончилось в прошлый раз, когда я пытался её удержать? Она оказалась со мной на ринге.
— Помнишь, сколько лет назад это было? И какие у вас тогда были отношения? Ты был Хайдес Лайвли, странный чудак из Йеля, который таскает повсюду яблоко и косо смотрит на всех. С какой стати она должна была тебе доверять?
Я скриплю зубами так, что чуть язык не прикусываю.
— Это ничего не значит.
— Значит всё, — отвечает он мягче, сжимая моё плечо. — Хейвен тебе поверит. Если ты её оттолкнёшь — потеряешь. Если держишь рядом и помогаешь — есть шанс, что она выберет правильно. И заодно у тебя будет секс.
Мы выходим на пляж, прямо к входу. Очередь длинная, люди держат билеты. В море вдоль берега — катера и лодки, готовые возвращаться за следующей партией гостей.
— Я боюсь, что наши родители сделают с ней, — выдыхаю, не поднимая взгляда. — Боюсь, что она будет страдать. Как я. Я не хочу, чтобы она прошла через это.
Взгляд Гермеса падает на мой шрам слева. Губы сжимаются в тонкую линию. Среди нас только я прошёл Лабиринт Минотавра и вышел из него искалеченным. Психическую боль мы несём все, но физическая осталась со мной одним. Месяцами этот шрам горел, и мои крики разлетались по всей нашей роскошной вилле.
А когда боль ушла, взгляды людей — с жалостью и отвращением — стали новой пощёчиной.
— Иногда, — говорит Гермес вдруг, и я вздрагиваю, — я не могу смотреть на твой шрам. Ты мой брат, мы вместе росли. Но бывают дни, когда я не могу его видеть. Прости.
Мы оба облокачиваемся на каменный парапет, ждём, пока из катера выйдут Хейвен и Аполлон.
— Я знаю. Я вижу. Ты не один такой. И я не обижаюсь, если ты об этом переживаешь.
Он усмехается.
— А Хейвен? Она хоть раз смотрела на тебя и видела только шрам? Хоть раз пожалела?
Словно руки сжимают горло — ни вдохнуть, ни сказать. Но я всё же произношу. Она заслуживает.
— Нет. Никогда.
Он выдыхает с облегчением.
— Вот именно. — Легонько толкает меня плечом. — Тогда возвращай её и хватит ублажать себя руками. Твой член заслуживает большего. Уверен, киска Хейвен — это прямо…
— Хватит. Или я взорвусь.
— Ладно, прости.
Я замечаю медную голову в толпе. Как только появляется Хейвен, луна меняет любимчика. Больше не Гермес. Свет ложится на неё прожектором. Она стоит на катере, волосы собраны, но две пряди выбились и падают на лицо. У Аполлона на плече её рюкзак, в руке — собственный чемодан. Второй рукой он поддерживает Хейвен, пока она сходит на берег.
Сегодня он, видимо, в ударе: вижу, как двигаются его губы, и слышу смех Хейвен, заполняющий пляж. Кто-то в очереди оборачивается, но она даже не замечает.
Я сжимаю кулаки. Они всё ещё держатся за руки, уже сошли — а всё равно.
— Спокойно, — одёргивает меня Гермес.