Хейзел Райли – Сошествие в Аид (страница 106)
Кронос смотрит серьёзно, но, видимо, сдерживался — потому что лицо ломается в злую улыбку. Он смеётся так, что отпускает меня и хватается за ножку стола. Рея бесстрастна, а братья с сёстрами шокированы, как и я.
— Ты серьёзно, сынок? — спрашивает, всё ещё забавляясь. — Думаешь, Хейвен откажется от наших денег? От нашей помощи? У отца уже долги. Я могу довести их до такого, что деньги им понадобятся ещё отчаяннее. Я могу заставить её умолять стать одной из нас.
— Она не… — пытаюсь возразить.
Кронос резко встаёт, цепляет меня за шею. Дёргает вверх — я привстаю, и к лёгким приходит всё меньше воздуха.
— Хейвен такая же, как мы, как ты. Она живёт ради победы. Нет ничего важнее игры, денег и семьи. Она бы никогда не выбрала тебя. Запомни, сынок. Потом спасибо скажешь.
Поняв, что мне не хватает воздуха, он отпускает.
Мне нечего сказать. Нечем крыть. Потому что нет ничего, что могло бы вытащить меня отсюда. Кроме как принять условия. А я не могу позволить отцу провернуть с Хейвен свои фокусы.
— Если я закончу… всё, — лепечу по-идиотски, — вы оставите её в покое? Мы столкнёмся через неделю — и на этом конец?
Прежняя ярость исчезает. Сразу. Будто её и не было. Он поправляет мне пиджак на плечах, зачесывает волосы назад — тщетная попытка навести порядок.
— Сделаем так, Адис мой.
Горло сухое, слюна не сглатывается. Сердце по-прежнему колотится, как сумасшедшее. Но я не спорю. Я не хочу, чтобы Хейвен досталась наша судьба — даже если в ней хватает «плюсов». И как бы ни было больно физически от мысли, что мне придётся оттолкнуть её, ещё больнее — представить, что она станет частью семьи.
Отец садится, готов есть, будто ничего не случилось. Я почти поднимаюсь, когда в поле зрения появляется рука. Маленькая, тонкая рука. Рука Афродиты. Сестра улыбается мягко — молча обещая, что всё позади и будет лучше. Я хватаю её, хоть и не использую, чтобы встать: для неё я слишком тяжёл.
Я обнимаю её за плечи, прижимаю к груди, а запах цветов и лаванды щекочет ноздри.
— Se agapó, aderfe mou, — шепчет она мне, прежде чем мы расходимся по местам.
Я ем молча. И ни на кого не смотрю. Во мне — смерть. Я коснулся врат Рая, они распахнулись для меня. И я снова рухнул в Ад. Где мне и остаться навсегда.
Глава 32
Правильная дверь
Каждый раз, когда дверь кафетерия распахивается, я дёргаю головой в ту сторону. И каждый раз разочаровываюсь. Потому что уже час, как я жду, чтобы вошли братья Яблока, но их всё нет. С таким успехом я скоро начну узнавать всех студентов Йеля.
Лиам с силой отпускает стакан с фраппе, и стекло гулко ударяется о деревянную поверхность стола.
— Вы издеваетесь? В каком смысле Афина — лесбиянка?
Джек, сидящая напротив нас с вечным скучающим видом и растрёпанными волосами, зевает.
— Лиам, можно скажу? Ты, наверное, единственный в Йеле, кто этого не знал.
Перси кивает, но смотрит на меня.
— Я тоже всё время думал, зачем ты продолжаешь к ней подкатывать. Сначала решил, что тебе смертельно скучно. Потом, что ты не знаешь значения слова «гомосексуальность».
Лиам теребит розовую трубочку.
— А вы уверены? Я её никогда не видел с…
— О, да ладно! — взрывается Джек. — Осенью она постоянно крутилась с той девчонкой с последнего курса медицины. С рыжими волосами, помнишь? Кристал. Афина никогда и не скрывала, что она лесбиянка. Она ещё и организовывала акции за права ЛГБТ-сообщества.
— Я думал, они просто хорошие подруги, — защищается Лиам. — Или кузины, не знаю.
— Они целовались при всех, — вздыхает Перси.
Лиам открывает рот, чтобы возразить, но тут же отмахивается рукой.
— Даже не буду пытаться. Больше оправданий нет.
Всё это довольно забавно. Особенно учитывая, что я совсем не уверена, будто эта новость реально остановит Лиама в его «кампании по завоеванию». Интересно, что он вообще находит в Афине? Ну да, она очень красивая, необычной, почти нереальной красоты. Но при этом она ещё и первостатейная стерва с очевидными проблемами нарциссизма и эгоцентризма. Пусть она больше меня не трогает, я уверена: стоит мне заговорить с ней — и она вцепится мне в горло. И хотя иногда так и чешутся руки залепить ей пощёчину, я предпочитаю делать вид, что её не существует.
Дверь кафетерия снова распахивается. Я вздрагиваю и снова сутулюсь, заметив, что это всего лишь две незнакомые девушки. В конце концов, уже девять вечера. Они должны были прилететь утром. Где они? Где он?
— Кого-то ждёшь? — шепчет слишком близкий голос.
Перси наклонился ко мне. Его тёплые глаза смотрят с какой-то странной искоркой. Я отодвигаюсь, смущённая, и это почему-то его забавляет. Странная реакция для него.
— Нет, никого.
Если бы Усама бен Ладен прочитал речь о мире, она прозвучала бы убедительнее, чем моя ложь.
Правда в том, что Перси прекрасно знает, кого я жду. Спрашивает это только затем, чтобы заставить меня сказать вслух. Зачем? Почему меня вечно нужно испытывать?
— Ребята, я правда не знаю, как переживу это горе, — начинает Лиам трагическим тоном. Он так и не вернулся к фраппе. — Я даже использовал приложение, чтобы совместить своё лицо с лицом Афины и посмотреть, какие у нас будут дети. Ну, да, им бы досталась моя искривлённая перегородка, но они всё равно были бы симпатичными.
Джек, свернувшись калачиком и уперев подошвы своих Converse в диванчик, пожимает плечами.
— Лиам, ну и что? Она тебе правда так сильно нравилась? По-моему, Афина — безумная стерва.
Но Лиам её уже не слушает.
— Это был удар грома среди ясного неба на бескрайней равнине, — бормочет он. — Ужасный раскат, который спугнул коров с пастбища и заставил их броситься наутёк. Ну да, они, может, и получили свободу от пастуха, который дёргает за вымя слишком рьяно, но…
Я, Джек и Перси переглядываемся, пока Лиам продолжает нести какую-то околесицу. Он размахивает руками так бурно, что фраппе выплёскивается и оставляет бурое пятно прямо посреди стола.
— В общем, — вздыхает он, — это очередное испытание, которое судьба подкинула мне. У меня тяжёлая жизнь.
Я поднимаю бровь.
— Лиам, твоя жизнь была бы тяжёлой даже если бы ты был парковой скамейкой. Смирись уже.
Джек и Перси разражаются смехом. Лиам делает обиженное лицо, но не удерживается и сам хмыкает. Джек обнимает его за плечи — слишком по-дружески для их стандартных отношений, но иногда он это заслуживает. Хотя после последних пяти минут его «драмы» мне самой захотелось попросить себе лоботомию.
Надо мной нависает тень. И, прежде чем я поднимаю голову, Ньют садится рядом. От него пахнет свежестью, кончики волос ещё влажные. Он ставит на стол тарелку с куском торта, будто ничего не случилось.
— Всем привет.
— Привет, братик, — делаю ударение на последнем слове.
Наши глаза встречаются. И я понимаю: он всё ещё злится на меня из-за поездки в Грецию. Возможно, даже до сих пор не простил за тот стриптиз в театре. Но это неважно. Потому что, когда ни один из нас не отводит взгляд, через несколько секунд всё забывается. С Ньютом всегда так.
Я улыбаюсь.
— Видишь? Жива.
Он фыркает и отрезает кусок торта. Жует жадно, слишком увлечённый едой, чтобы тут же начать читать мне нотации.
— Тут нечему радоваться, Хейвен. Я всё ещё зол на тебя. За всё. Не думал, что учёба в одном универе обернётся для меня таким стрессом.
Я хватаю край тарелки и тяну к себе, вырываю у него вилку и нагло заглатываю огромный кусок. Ньют отбирает обратно, но дело сделано. Я улыбаюсь с набитым ртом, пока тёплый сладкий вкус тает у меня во рту. Он делает вид, что раздражён, но в итоге сдаётся и тоже усмехается.
Джек и остальные смотрят на нас с облегчением. Думаю, дело не в том, что «два родственника с трагичным прошлым наконец-то помирились», а просто в том, что им не придётся слушать очередную ссору.
— Пообещай мне, что после этой поездки в Грецию всё закончится, — продолжает Ньют, указывая на меня вилкой. — Обещай, что никаких безумств больше не будет.
Я раскрываю рот. Сейчас был бы идеальный момент признаться, что через неделю мне снова придётся туда лететь — на боксерский поединок с Хайдесом. Или же настало время угробить брата прямо на месте?
Источник всех моих проблем — он же то, что меня спасает. Потому что в кафетерий входит весь клан Лайвли. Афина идёт впереди, с волосами, стянутыми в хвост, и огромными глазами, которые настороженно скользят по сторонам. Она ест зелёное яблоко. За ней — Гермес и Афродита: шутят и смеются, в резком контрасте с мрачной аурой, которая сегодня словно окутывает братьев Яблока. Аполлон уставился себе под ноги, волосы растрёпаны сильнее обычного. Он натыкается на спинку стула за их привычным столиком и опускается на место. Делает всё, чтобы не встретиться со мной взглядом. Или это я уже слишком накручиваю?
А его я оставляю на потом. Как оставляешь на конец самое вкусное.
И когда мои глаза жадно, отчаянно находят лицо Хайдеса, сердце делает кульбит. Будто хочет вырваться из груди и со всего размаху врезаться в него. Это жалко. Это нелепо. И я ничего не могу с этим поделать.