Хейзел Райли – Игра титанов: Вознесение на Небеса (страница 78)
Хейвен отступает. Так проще. Всегда было проще. Заставить меня ненавидеть — легче, чем попытаться понять.
Две руки обвивают меня. Запах Хейвен обрушивается на меня внезапно, без предупреждения, и я замираю. Не могу пошевелиться. Хочу оттолкнуть её, но она прижимает меня к себе в таком нежном объятии, что каждая часть меня тает. Я — словно жидкость, бесформенная масса, которая мечтает ожить заново и стать тем, кто понравился бы ей. Я сказал бы ей: лепи меня по своему вкусу, сделай из меня хорошего парня, парня, который мог бы нравиться тебе. Хоть бы как друг.
— Почему? — спрашиваю я.
— Почему что?
— Почему ты меня обняла?
— Не существует «плохих» и «хороших» людей. В каждом из нас есть и свет, и тьма. Ты думаешь, что в тебе только мрак, но правда в том, что я вижу — у тебя есть свет. Он есть, Арес, поверь.
Если она продолжит в том же духе, я расплачусь, как телёнок. Мы слегка отстраняемся, оставаясь при этом в объятиях друг друга. Хейвен улыбается нежно, а я закусываю губу.
— Только потому, что у меня нет шрама, как у Хайдеса, это не значит, что я никогда не страдал, — шепчу.
— Я знаю.
— Знаешь? Тогда почему ты меня избегала? Почему вы не дали мне объясниться в ту ночь? Я собирался извиниться, а вы захлопнули передо мной дверь. — В голосе проступает обида.
Она сжимает губы в тонкую линию.
— Только потому, что ты страдаешь, не значит, что должен заставлять страдать и других. Мы все здесь люди, Арес. И мы не всегда сможем тебя понять.
Мне нечего ответить. Она права. Я бы соврал, сказав, что не жалею о том, что сделал. Я был груб. Если бы я потерял одного из своих братьев или сестру, меня бы разорвало на части. И последнее, чего я хотел бы — это терпеть идиота, который клеится к моей девушке.
— Меня звали Кайден, — срывается у меня. — Это было моё имя до того, как я стал Аресом.
Она удивляется. И я тоже — не думал, что когда-нибудь расскажу ей это.
— Очень красивое. Правда. Что оно значит?
Наконец я позволяю себе улыбнуться.
— Великий боец. Самый смелый и сильный. — Как Арес, бог войны. Кажется, у меня это в крови.
Хейвен гладит меня по щеке, и я закрываю глаза, упиваясь её прикосновением. Вот что чувствует Хайдес. Отчасти. Потому что её ласки к нему наверняка куда более нежные и полные смысла. Чёртов ублюдок. Вот оно — что значит получить хоть крупицу нежности от Хейвен Коэн.
— Не знаю, что с тобой случилось, Арес, — шепчет она, — но, когда захочешь рассказать, ты ведь знаешь, где меня найти?
— Знаю.
Она улыбается. Я отвечаю ей. Всё будто встаёт на свои места.
И всё же, чем дольше мы молчим, глядя друг на друга, тем яснее во мне проступает новое знание. Она не ненавидит меня так, как всегда, делала вид. Может, и никогда не ненавидела. То, как она касается меня, как обняла, как смотрит…
Может, я ей нравлюсь. Может, я смогу доказать ей, что тоже чего-то стою. Ведь я чего-то стою, правда?
— Коэн, — выпаливаю я, вспоминая то, что выяснил два дня назад. — Я должен рассказать тебе кое-что важное. Про Аполлона. Этот ублюдок нас…
Она кладёт ладонь мне на плечо, заставляя замолчать.
— Ты всё ещё на взводе. — И прежде, чем я успеваю возразить, она кивает на мои руки, которые до сих пор дрожат. — Отдохни немного. Потом сможешь рассказать всё, что захочешь, ладно?
Нет, я не хочу ждать. Я хочу схватить Аполлона за волосы и бить его башкой о стену, пока он не заработает черепно-мозговую травму. Не могу поверить, что это он — Минотавр лабиринта. Что он нас так жёстко надул.
И всё же она права. Нужно выговориться спокойно, и, может, в присутствии Хайдеса.
— Что скажешь, если посмотрим фильм, который ты выбрала для нашей первой ночи соседями по комнате? — предлагает Хейвен, вставая и протягивая мне руку.
— Я думал больше про хорошую порнушку.
Хейвен закатывает глаза, но уголки губ предательски подрагивают.
— Я очень коэнзлая, учти. [прим. пер. — игра слов от фамилии Коэн]
Я принимаю её руку и поднимаюсь, не опираясь на неё. Но, оказавшись на ногах, не отпускаю. Наоборот — сжимаю сильнее и большим пальцем поглаживаю её ладонь. Хейвен явно сглатывает и смотрит на наши переплетённые пальцы.
— У меня есть список, — признаюсь. — Список вещей, о которых я жалею, что сказал их вслух. Иногда забываю всё туда записывать, но самые важные там.
Она выглядит чуть смущённой, но смеётся.
— Правда? Должно быть, длиннющий список.
— Нечего смеяться. Это так. Пятьдесят страниц в чёрной тетрадке, которую я храню в ящике тумбочки.
Её глаза невольно скашиваются в ту сторону.
— Обещаю, я туда не полезу.
— Не нужно. Я и сам могу рассказать, что там написано.
Она опешивает. И я сам не понимаю, почему вдруг хочу ей так раскрываться. Наверное, потому что она осталась со мной. Потому что обняла, хотя я сказал, чтобы она не трогала. Обычно, если я говорю людям «оставь меня», они оставляют.
— Мне не нужны те записи. Я хочу знать то, о чём ты жалеешь, что не сказал, — настаивает она.
— Мы недостаточно друзья, чтобы я мог тебе это коэндоверять, — поддеваю я. [прим. пер. — игра слов]
Она улыбается, и я ловлю себя на том, что отвечаю ей тем же. Довольно самодовольно.
Значит, всё же ей нравятся мои каламбуры, хоть она и утверждала обратное. Я становлюсь серьёзным. Думаю, стоит ли открыться. Это риск. Огромный риск.
Я должен бы поступить правильно: рассказать ей, что в приюте вместе с ней и Аполлоном был ещё и Хайдес. Рассказать о видео, которое Кронос показал нам лишь наполовину. Ведь не может быть, чтобы тот ребёнок не был Хайдесом. Слишком уж он был похож. Я должен бы открыть ей правду и о лживой Персефоне. Хейвен была бы счастлива узнать, что Малакай всё это время ждал именно её.
Она сегодня была добра ко мне, хотя я того не заслужил. Всегда была. Больше, чем я когда-либо заслуживал. Я должен отплатить ей тем же.
— Ну так что, Арес, о чём ты жалеешь? — подталкивает она, словно читая мои мысли.
Я сглатываю.
— Жалею, что никогда не сказал тебе, что ты мне нравишься, — выдыхаю я так тихо, что не уверен, услышала ли она.
Губы Хейвен размыкаются от удивления. Потом она выдает нервный смешок.
— Я тебе нравлюсь? Не может быть. Все говорят, что я упрямая, слишком импульсивная, склонная к самосаботажу. Ураган из неверных решений и нулевого чувства самосохранения.
Я засовываю свободную руку в карман джинсов, чтобы удержаться и не откинуть её выбившуюся прядь, уложенную привычно — при помощи карандаша.
— Твой единственный недостаток в том, что ты уже чья-то девушка.
Глава 30. БЛУ
Хайдес
Я ворочаюсь в постели на матрасе «Афродиты» — уж слишком мал для моего роста. Хочу чувствовать её рядом. Одеяла всё ещё пропитаны её запахом — таким сладким и фруктовым, что я зарываю лицо в подушку и вдыхаю его полной грудью.
Сегодня утром мы с Аполлоном упаковали все её вещи в коробки; их только что увезли. Афина и Гермес держались в стороне от этой работы. Не то чтобы Аполлон и я были в восторге, но поняли: это наша обязанность. Афина не перестаёт корить себя за её смерть, а Гермес — разрушен.
На самом деле подход моего брата к потере Афродиты выглядит опаснее, чем я ожидал. Порой он будто бы прикидывается, что ничего не случилось, будто она просто… уехала. Как будто сменила университет и переехала на другой конец света. Это позволяет ему вставать с постели, жить дальше, но я боюсь, что это самый вредный способ пережить утрату.
Дверь комнаты открывается. Даже не поворачивая голову, я знаю, кто вошёл. Кровать Афины едва поскрипела под её хрупким телом.
— Лиам только что написал — говорит она. — Если захочу, он может стать моим новым соседом по квартире.
Я ворчу в наволочку. От него я иного не ждал.
Тишина. Потом Афина вздыхает.