Хейзел Райли – Игра титанов: Вознесение на Небеса (страница 49)

— Упс.

— Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? Почему меня выгоняют из моей комнаты? И о чём вообще несёт Перси? — Джек смотрит то на меня, то на остальных.

— Не называй меня так, — глаза Ареса сужаются. — Перси был жалким тряпкой.

— Спокойно, ты и под именем Ареса ничем не лучше, — парирует Хайдес.

Они обмениваются ледяными взглядами.

Джек ищет у меня поддержки. Я готова сказать ей: «Сядь, поговорим спокойно», — если бы только Арес не опередил меня:

— Ньют в коме. Точнее, на острове в Греции, который называется «Олимп». Он принадлежит Кроносу и Рее Лайвли, родителям Дивы, Герми и Рапунцель. — Он показывает на каждого по очереди, приговаривая прозвища так, будто мы не понимаем, кто есть кто.

У Джек отвисает челюсть.

— Что, прости? Это шутка? Не смешно.

Арес качает головой с абсолютно серьёзным видом. Потом обходит нас, аккуратно избегая стороны, где стоит Хайдес. Щипает меня за руку и подмигивает:

— Ладно. Я в кафетерий за шоколадным фраппе. В этот раз с жёлтой трубочкой, которая, по словам Лиама и Герми, должна делать вкуснее. Увидимся.

Он исчезает прежде, чем кто-то успевает его остановить. Честно говоря, никто и не пытался. Может, так и лучше.

— Хейвен? — голос Джек дрожит.

Я не знаю, с чего начать. Сама ещё не смирилась с тем, что Ньют в коме, а уж подобрать слова для неё тем более не могу.

Чей-то кашель заставляет меня вздрогнуть.

— Будет невежливо, если я тоже сбегаю за фраппе? — интересуется Гермес.

— Хейвен, — повторяет Джек, не обращая на него внимания. — Что значит, что Ньют в коме? И что Перси — это не Перси?

Скользкими от пота пальцами я ищу ладонь Хайдеса. Он мгновенно отвечает, сжимает мою руку крепко, вливая в меня ту силу, которой самой мне не хватает. И так, держась за него, я рассказываю Джек всё. Ничего не утаиваю: как мы встретились с Хайдесом, семейную ситуацию с Ньютом и деньги. Про лабиринт. Про сделку с Кроносом, про то, как я не смогла остановить Ньюта, про последствия моей слабости — физической и душевной. Заканчиваю тем, что врач там присматривает за ним и что его обучение в Йеле заморожено.

Джек, как обычно, не выражает эмоций лицом. Только кулаки сжимаются так сильно, что костяшки белеют и начинают дрожать.

— Как ты могла допустить, чтобы с Ньютом всё это произошло?

— Я не допустила, Джек, — отвечаю спокойно. — Я не успела…

— Как ты могла допустить, чтобы он оказался втянут в эти идиотские игры с Лайвли? — перебивает она. Голос становится всё громче. — То, что ты безрассудная и склонна к глупостям, давно ясно. Но могла хотя бы уберечь брата! Он всегда предупреждал тебя — вместе со мной и Лиамом — держаться подальше от Лайвли.

Я захлёбываюсь дыханием. Паника снова поднимается. Потому что Джек пробуждает во мне тот самый внутренний голос, который хочет свалить всю вину на меня.

— Это Кронос, а не я. И Ньют сам хотел войти в лабиринт. Я пыталась его остановить… Я бежала, Джек, бежала изо всех сил, но у меня началась паническая атака, и я рухнула.

— Ты должна была ползти! — кричит она. И все эмоции, которых я никогда у неё не видела, вырываются наружу. Только все они — чёрные. — На локтях и коленях — но добраться и остановить его! Он ни при чём!

Хайдес делает шаг вперёд, заслоняя меня собой.

— Успокойся, Джек, — холодно приказывает он. — Следи за словами.

В другой ситуации, может, это её и остановило бы. Но сейчас Джек в истерике — и я её не виню. Она переключается на Хайдеса, ещё яростнее:

— А иначе что? Ты поднимешь меня и закинешь в этот чёртов лабиринт? Вы играли с ними. С семьёй, которой нужны деньги, а у вас их так много, что вы можете устраивать эти больные развлечения. Вы отвратительны. Вас нужно сдать полиции. Посадить и оставить там до конца ваших дней!

Я никогда не видела Джек в таком состоянии. Никогда. И теперь жалею все те разы, когда хотела, чтобы она хоть раз открыто показала свои чувства.

Я снова тону в чувстве вины. Оно выталкивает наружу самые худшие воспоминания о Ньюте, заслоняя нейтральные, которые я пыталась удержать. Я снова в том коридоре, бегу от зала, где Кронос играл на скрипке, к лабиринту. Ноги подкашиваются, горло горит, дыхание рвётся, голос исчезает. Я снова вижу брата — того, с кем выросла, — ускользающего в лабиринт. Вижу, как он выходит оттуда и падает. И слышу вокруг голоса: «Хорошо, что это была не ты». И улыбку Кроноса. Хищную, садистскую. Всё в бесконечном повторе.

— Джек…

Она поднимает руку. Лицо, обычно безупречно спокойное, искажено слезами.

— Может, и к лучшему, что Перси… то есть Арес вмешался. Я не хочу жить с тобой в одной комнате. Не хочу делить с тобой ничего, Хейвен. Даже воздух.

Я пытаюсь шагнуть к ней, глаза горят, глупо надеюсь взять её за руку и ещё раз попросить прощения. Но она резко отшатывается, хватает свои вещи и убегает. Гермес и Аполлон поспешно отходят в стороны, освобождая ей путь — и, наверное, опасаясь, что она сорвётся на них.

Лиам единственный окликает её, размахивая своим проклятым пакетом с подарками:

— Джек, подожди! Я привёз тебе сувенир с Санторини!

Хайдес раздражённо рычит.

Я выпускаю его руку и начинаю двигаться сама. Стены комнаты будто сжимаются. Не от клаустрофобии — от воспоминаний. Месяцы, проведённые с Джек, подглядывая, как она готовится к встрече с Ньютом. И теперь — месяцы рядом с Аресом. А Джек больше не моя подруга. Ещё один человек, который считает меня виновной в коме брата.

Боже, я бы отдала свою жизнь за его. Правда бы отдала. Но никто этого не понимает.

— Хейвен?

Не слушая, кто зовёт, я запираюсь в ванной. Подбегаю к раковине, включаю ледяную воду, набираю её в ладони и плескаю на лицо. Этого мало. Сердце всё ещё бешено колотится, грудь тяжёлая.

— Хейвен, — снова зовёт Хайдес за дверью. — Можно?

Я не могу говорить. Если бы могла, сказала бы «нет».

— Хейвен? Пожалуйста. Если тебе плохо, ты не должна оставаться одна, — продолжает он, всё более настойчиво. Стучит в стену ладонью. — Не заставляй меня волноваться.

Собрав остаток сил, я хриплю:

— Я сейчас… выйду.

Мне и не нужно звучать убедительно. Даже для собственных ушей — не звучит. Хайдес ещё что-то говорит, но я уже не различаю слова. Звук идёт глухо, и тошнота накрывает с головой, так что я бросаюсь в одну из кабинок и запираюсь. Опускаюсь на колени перед унитазом, поднимаю крышку. Жду, когда первый спазм дойдёт до конца.

В этот момент слышу, как открывается дверь. Краем глаза, оглянувшись через плечо, вижу ботинки Хайдеса: он останавливается у дверцы моей кабинки.

По линии роста волос на лбу выступают бисеринки пота. В животе — пусто, почти ничего. Если продержусь, может, и не вывернет. Ненавижу блевать.

Хайдес опускается на пол с той стороны. В щель под дверью видны его ладонь на холодной плитке и подошвы.

— Что ты делаешь? Тебе нельзя в женский туалет.

— Тебе плохо. Отсюда меня можешь выгнать только ты, — произносит уверенно. — Остальные пускай только попробуют.

С губ срывается слабая улыбка. Хайдес подкатывает ко мне бутылочку воды. Я останавливаю её ладонью и лишь теперь понимаю, как пересохло горло. Делаю крошечный глоток — боюсь спровоцировать новый приступ.

Когда понимаю, что накатывает уже не так сильно, оседаю на пол, рядом с Хайдесом — всё ещё разделённые дверцей кабинки.

Его рука тянется ко мне. Лежит ладонью вверх.

— Когда захочешь — она здесь, — шепчет. — И когда будешь готова выйти — я буду здесь.

Откидываю голову назад, ударяюсь затылком о перегородку. Закрываю глаза, стараюсь дышать глубже. С каждой секундой больнее — и всё же спокойствие понемногу возвращается.

— Джек — просто человек, которому больно, — говорит спустя паузу тихо, будто боится меня раздражить. — И когда людям больно, они говорят вещи, которых не думают. Фильтров уже нет.

— Джек именно это и думает.

— Не верю, Хейвен, — отвечает он. Пальцы его руки едва шевелятся, нащупывая мои. — А если и так — тогда она правда дура.

У меня вырывается печальный смешок. Снова стучу затылком.

— И перестань биться головой о стенку, — одёргивает.

В ответ стукаю ещё раз. Хайдес вздыхает.

— Это человеческая природа, Хейвен, — бормочет. — Мы не умеем рационально проживать некоторые вещи. Нужно время, чтобы их понять. Увидишь — поймёт.