Хейзел Райли – Игра титанов: Вознесение на Небеса (страница 41)
— Ты что, совсем идиот? — шипит Хайдес, готовый сорваться к нему.
— Это его решение, — заступается Рея. — Свободная воля.
Арес усмехается.
— Слушать от вас про свободную волю — это уже фарс. Вы тираны и мания величия в одном флаконе, штампующие деньги и воображающие, что их можно тратить, чтобы гнуть всех под себя.
— Ну… у них ведь получается, — вставляет Лиам. Он всё ещё стоит у подноса, теперь уже с десертом в руках — розовой половиной мороженого, увенчанной спиралькой сливок.
Арес сбивается:
— Вот это вкуснятина. Передашь одну?
Хайдес тянется за прибором, и я почти уверена, что он хочет повторить трюк с ножом, как в прошлый ужин. Но быстро понимает, что у него одного на столе нет приборов. Выругавшись, хватается за бокал. Гермес молниеносным движением убирает его из-под руки.
Грохот Кроносового кулака по столешнице заставляет вздрогнуть весь сервис.
— Любимая, — обращается он к жене. — Начинай.
Только теперь я замечаю у Реи возле тарелки крошечный чёрный пульт. Она нажимает красную кнопку — и стена за её спиной отъезжает в сторону. В нише прячется плоский экран. Он оживает бесшумно.
Картинка размытая, снята давно. Чёрно-белое видео. Крупным планом — стол. Камера так приближена, что почти ничего не разобрать. В углу подпись: Святой Люцифер. Слева дата: июль пятнадцатилетней давности.
Рея жмёт на кнопку снова, и запись идёт. Камера отъезжает назад — и появляются две фигуры. Двое детей. Сначала я думаю, что это девочки: у обоих длинные волосы. Но Аполлон узнаётся мгновенно — он ничуть не изменился.
Лицо камеры — на нём. Другого ребёнка видно только со спины. Лишь две тёмные косы.
На столе между ними стоят два стакана воды.
— Это несправедливо, — жалуется девочка. — У меня стакан полупустой. У тебя намного больше. Почему мне досталось так мало?
Аполлон внимательно разглядывает оба стакана. Она права. Её — заметно меньше. Его — налит до краёв. Маленькой пухлой рукой он пододвигает ей её стакан, словно подталкивая к глотку.
— Он не полупустой. И не наполовину полный. Это просто стакан воды, — говорит он тихо. Забавно слышать такие серьёзные слова из детских уст. — Не думай о том, сколько у тебя. Думай о том, что хоть что-то у тебя есть.
— Но я… — начинает она.
Аполлон толкает стакан ближе.
— Попробуй выпить. Может, поймёшь, что этого достаточно, чтобы утолить жажду. А если бы было больше — ты бы и не допила.
Видео обрывается резко. Я и не заметила, как Кронос подошёл ближе. Он забрал пульт и остановил запись.
Его янтарные глаза скользят от меня к Аполлону, наполняясь всё большим возбуждением. Аполлон не смеет поднять взгляд. За столом все в шоке.
И только теперь я понимаю почему.
Кронос тяжело выдыхает:
— Вы были прекрасны.
Глава 17. БОГ ХАОСА
Арес
На последнем году школы я встречался с девчонкой с длинными белокурыми волосами и задом, круглым как шар.
Голос у неё был самый гнусавый из всех, что я слышал в жизни, и до сих пор я не встречал никого с голосом хуже. Но Дженнифер Бенсон была убийственно красива, а секс с ней — огонь. Я делал всё, чтобы она говорила поменьше.
В день, когда я поставил точку, она пустилась в бесконечные тирады о том, как я раню её чувства, как она меня любит и прочую скукотищу.
Когда я перебил её: «Не могла бы ты написать всё это в письме? Терпеть не могу звук твоего голоса», — она ответила фразой, которую я ношу с собой до сих пор и вспоминаю в разные моменты жизни:
«Арес, однажды твоя неспособность думать, прежде чем открыть рот, тебе дорого обойдётся».
Она ещё и влепила мне пощёчину. Но это, признаться, мне даже понравилось, так что не жалуюсь.
В общем, она была права. Уже обходилось. Не так дорого, как ей мечталось, но выводы я сделал. Например: если ты — единственный рядом, когда у дамы вырывают сумку, и она просит тебя помочь догнать вора, отвечать: «Сама виновата, держать надо крепче», — не лучший выбор.
Сейчас, когда столовую окутала тишина и все уставились на экран с поставленным на паузу видео, мне очень хочется озвучить то, что вертится в голове. Это как раз тот случай, когда не стоит. И в мозгу уже визжит тот самый гнусавый голос Дженнифер — скрипучий и бесюче-навязчивый.
Жаль, что я не трачу время на лишние размышления перед тем, как действовать.
— Итак, — начинаю, чувствуя, как Зевс впивается в меня взглядом, — долго ещё мы будем делать вид, что нас тронул этот домашний архив Джареда Лето в нежном возрасте?
Отвечает, на удивление, именно Саркофаг:
— Это потому, что ты не понимаешь, что это значит, Арес. — Он делает паузу, которая в его больной голове, видимо, кажется эффектной. В глазах — знакомая безумная искра. — Начало всего.
Произнесённое им шёпотом «начало всего» вызывает у Лиама сдавленный звук; увы, он так и не ушёл. Он прикрывает рот ладонью, глаза расширены — будто понял, к чему клонит Кронос.
Я остаюсь невозмутим:
— Сознаёшь, что ты всё равно ничего нового не сказал?
Он сознаёт. И наслаждается этим. Он хочет вычеркнуть нас. Если я люблю называть нас «здоровой частью семьи», то Кронос видит в нас побочный ущерб. Проклятие.
Хейвен вскакивает так резко, что пугает и Гермеса, и Хайдеса. Её тело едва заметно дрожит — и всё же я вижу, каких усилий стоит ей держать себя в руках. На один короткий миг мне даже жаль её. Потом — нет. Мне это не свойственно. Меньше эмпатии — крепче нервы.
— Есть мантра, которую я повторяла всю жизнь, — бормочет она. — В мире есть два типа людей: одни видят стакан наполовину полным, другие — наполовину пустым. Я выбрала середину. Я вижу стакан таким, какой он есть: просто стакан с водой. Неважно, сколько в нём есть и сколько не хватает. Важно, что что-то в нём есть.
Теперь Хейвен смотрит на Аполлона. Тот всё так же склоняет голову, не в силах встретиться взглядом. С какой стати? За эти месяцы я заметил одну штуку: этот парень не умеет держать зрительный контакт с Хейвен. Я изучал её внимательно — и тех, кто вокруг.
Он что, и правда такой стеснительный?
— Всё, на чём я строила свою жизнь, — продолжает Коэн, — это единственное воспоминание из того времени в приюте. И единственное — это вот этот маленький урок Аполлона.
Молчание.
Посейдон проходит у меня за спиной — тянет за собой привычный запах соли. Он подходит к телевизору, чтобы рассмотреть видео поближе.
— Как ты, Хайдес? — спрашиваю я с ухмылкой. Он вскидывает на меня взгляд. — Ревнуешь?
— Ему не к чему ревновать, — вмешивается Рея. Если я называю Кроноса мумией, то она ушла дальше: вечно неподвижная, вечно молчаливая, мимика — как у валуна.
Слышать её голос — уже чудо. А когда говорит — редко что-то умное. — У Аполлона и Артемиды особая связь, да, они как близнецы. Дополняют друг друга. Но братьев любят одинаково. Артемида будет любить обоих.
Как и ожидалось.
— «Будет любить» — это в каком смысле? — я её поддеваю, но мне и правда любопытно, куда они клонят. — Вы решили перейти на инцест как у «настоящих» греческих богов?
Она меня игнорирует. И правильно.
Кронос нажимает ещё одну кнопку на крошечном пульте — экран снова уходит в стену. Я знаю, он что-то готовит. Сильное ощущение, что это ещё не всё. Он говорил о истине. О тайне, которую Аполлон скрывает от Хейвен. Но… это и есть всё? Хейвен построила часть своей жизни на коротком эпизоде с Аполлоном в детстве? Почему же он отказался рассказать? Лёгкие деньги, часть долга закрыта… солидная помощь. Не то чтобы это выглядело страшной правдой — по сравнению с тем, что вскрылось на днях.
Я снова вглядываюсь в Аполлона. За месяцы моего внедрения в Йеле — под маской того неудачника Перси — он был самым скучным объектом наблюдения. Я считал, он пресный и к эксцентричным личностям братьев не очень-то подходит. Гермес скачет голышом по Йелю, Афина печатает фото Хейвен топлес в газете, Афродита строит игры на грани приличий, а Хайдес набросился бы с кулаками даже на листок, рискни тот влезть в его идеальную причёску. Аполлон был, по сути, человеческой оболочкой, существующей по инерции. Если бы можно было забыть дышать, Аполлон умер бы первым.
А потом я стал сомневаться. Порой он делал вещи — вроде того, как сорвал игру, чтобы спасти задницу Коэн, — и меня пробирало: может, там есть что-то ещё, под этой гривой а-ля Бейонсе?
Пиком стало, когда он надурил Ньюта и заманил его в лабиринт. Я бы его расцеловал — так был благодарен. Последнее, что нам нужно, — потерять Коэн. Ньют выкарабкается. Наверное. Если нет — постараюсь попасть на похороны.
Все ждут, что Аполлон заговорит. А он — сам по себе, глаза в пол, длинная каштановая прядь закрывает половину лица.