Хейзел Райли – Игра титанов: Вознесение на Небеса (страница 37)

— Верно.

— Значит, год с хвостиком.

— Хайдес, заткнись, пожалуйста. И знай, мне чертовски трудно говорить это именно так, потому что ты всё ещё меня пугаешь, — выпаливает Лиам.

Хайдес усмехается и откидывается на спинку стула, больше ничего не добавляя.

Лиам глубоко вдыхает, будто собирая мысли в кучу.

— Утром, в твой первый день в Йеле, в сентябре, Ньют ворвался к нам в кафетерий — запыхавшийся, взволнованный. Даже не поздоровался. Сразу выпалил: «Сейчас придёт моя сестра. Она первокурсница на юрфаке». — Лиам улыбается при воспоминании. — Тогда я понял, что это была не тревога, а возбуждение. Чистая эмоция. Он буквально не находил себе места в ожидании. — Он нахмуривается. — Я правильно употребил слово «трепетное ожидание»?

Я давлю смешок:

— Да, Лиам, всё в порядке.

Наши взгляды с Хайдесом пересекаются, и в его глазах мелькает тень улыбки.

— А знаешь, что он ещё о тебе сказал, когда мы спросили, какая ты? — продолжает Лиам. Я качаю головой. — Цитирую дословно: «Хейвен — моя младшая сестрёнка. Она доставляет столько хлопот. Но делает мою жизнь интереснее. Без неё всё было бы чёрно-белым».

Я не удерживаюсь — срывается всхлип. Свободной рукой закрываю рот, а слёзы текут, как у глупой. Но впервые за неделю это слёзы не горя, а радости. Я знаю, что Ньют любит меня, и всё равно всегда жила с убеждением, что я — обуза.

Лиам треплет меня по волосам и встаёт. Замирает у кровати, глядя на друга, с видом человека, который не уверен — сделал ли он достаточно, стоит ли остаться или лучше уйти.

Я уже собираюсь его отпустить, сказать, чтобы шёл отмечать Новый год с Гермесом и Посейдоном, когда Ньют произносит. Не что-то новое — всё по-старому. Его состояние стабильно. Он бормочет бессвязно, отдельные слова, из которых не складываются осмысленные фразы. Поэтому мы всё записываем. Может, в его голове они идут в порядке, но вслух вылетают спутанно, помимо воли.

— …цветы.

Хайдес уже с телефоном наготове, обходит кровать и записывает.

— «Цветы»? — уточняет он.

— Да, цветы. — Бессмыслица. Как всегда.

— Три, — шепчет Ньют. Лицо неподвижное, ни малейшей мимики.

Хайдес фиксирует и «три». Мы ждём продолжения, но, похоже, на сегодня всё. Слишком загадочно. Слишком издевательски. Даже его бредовые обрывки похожи на часть игры. Тут всё игра. Только вот на кону — настоящая жизнь. А мы пешки Кроноса. Он тасует нас, как ему вздумается, гоняя по своей доске.

— Какие слова у нас уже есть? — уточняет Лиам у двери, готовый уйти.

Хайдес вздыхает. Свет экрана ложится на его лицо. И только теперь я замечаю, какой он измотанный: круги под глазами — пусть не такие глубокие, как у Ареса, но глаза потухшие. Костяшки пальцев снова в ранах. Он снова боксирует без перчаток. И, думаю, делает это ночами, крадя у сна часы.

— «Цветы», «три», «Минотавр», «один», «дорога», «люди», «предательство», — перечисляет он по памяти. Читать даже не нужно: я и сама их знаю. Повторяю, как заклинание, пока не затошнит, каждый вечер перед сном.

— Странно, — хмыкает Лиам. Чешет затылок, натянуто улыбается. — Ладно, увидимся. Может, даже сегодня… — он снова цепляется за прежний разговор. — В полночь. Чтобы встретить Новый год вместе.

Хайдес издаёт звук, больше похожий на издёвку.

Лиам закатывает глаза, я машу ему рукой. Дверь хлопает, и снова остаёмся только мы трое: я, Хайдес и неподвижное тело моего брата.

До восьми осталось чуть-чуть. Я поднимусь наверх, и у двери своей комнаты найду ужин. Съем молча за столиком, который кто-то поставил для меня, потом — душ, постель. Или нет: ворочания, пустые мысли, желание, чтобы Хайдес был рядом. И повторение слов, которые Ньют бормочет каждый день. А к трём ночи сон всё-таки одолеет, и веки сомкнутся от усталости.

Где-то вдалеке рвётся фейерверк, раздаётся шумная возня, я отворачиваюсь к окну. Хайдес же смотрит на меня.

— Сегодня ночью спать будет труднее, — говорит он. — В канун Нового года залы игр полны народу. Вся островная толпа там. Прости.

После рождественских каникул Олимп снова открылся для клиентов. Вечный поток людей, всех возрастов и видов. Мужчины говорят по-русски, по-китайски, по-итальянски, по-гречески и на языках, которых я даже не узнаю.

— Есть какое-то особое мероприятие в новогоднюю ночь? — спрашиваю наконец.

Хайдес явно удивлён, что я сама к нему обратилась и не отвела взгляд. Он сразу пользуется моментом, хоть и держится настороже.

— Да. Все выигрыши в играх удвоены. Можно сорвать кучу денег — и проиграть не меньше.

— Поняла.

Мой короткий ответ словно обрушивает его настроение. Наверное, он надеялся, что мы поговорим по-настоящему, что начнём сближаться. Я бы хотела. Правда хотела бы. Но неподвижное тело брата перед глазами держит меня на месте.

Стрелки показывают восемь. По привычке я целую Ньюта в лоб и шепчу:

— До завтра.

Заставляю себя отойти и иду к Хайдесу, ждущему у двери.

Мы выходим молча. В коридоре сталкиваемся с доктором Куспиэлем. Он кивает мне — вежливо, но торопливо, лишь бы я снова не задала один и тот же вопрос: «Есть улучшения? Каковы шансы, что он проснётся?» Думаю, он меня ненавидит. Наверное, я самый надоедливый родственник пациента, что ему попадался.

В гостиной виллы Лайвли я останавливаюсь, ноги будто приросли к полу. Хайдес идёт впереди, но тут же чувствует, что я застыла. Оборачивается — в глазах тысяча вопросов.

— Хейвен?

Я смотрю сквозь стекло на пляж.

— Я не хочу в комнату. Я хочу на берег.

— Хорошо, — медленно кивает он. — Никто тебе не запретит.

Я сглатываю и сжимаю кулаки, борясь с упрямой частью себя. То есть с девяносто девятью процентами меня.

— Я хочу, чтобы ты пошёл со мной.

Слова срываются шёпотом, но Хайдес слышит. Он явно не знает, как реагировать. Из всех признаний это было бы последним, чего он ждал.

— Тогда идём, — отзывается он осторожно, будто боится, что я передумаю, будто не хочет себя обмануть.

Я делаю лишь два шага наружу, как он кладёт ладонь мне на плечо.

— Только сначала возьму поесть, — говорит. — Ты ведь с обеда ничего не ела, кроме того сэндвича.

Я даже не помню, что ела сэндвич восемь часов назад.

— Я скоро вернусь.

Я выхожу дальше, на террасу рядом с гостиной, и облокачиваюсь на белый парапет, скрестив руки. Внезапно накатывает голод. Уже темно, но остров усыпан миллиардами огней тёплого оттенка. Это было бы чудо, если бы мы не находились на территории Кроноса Лайвли.

Из игровых залов, выстроенных в разных геометрических формах, доносится приглушённая музыка. Смесь самых разных песен, которая каким-то образом сливается в единое целое и не раздражает. На острове всё в движении. Люди снуют туда-сюда: по дорожкам между каменными стенами и вечнозелёными изгородями, даже с моря — там причаливают новые лодки с клиентами.

Хайдес возвращается довольно быстро. Ставит на столик белую салфетку, сверху — квадратную чёрную тарелку. Внутри — кусочки курицы с цукини и запечённым перцем. Справа три ломтика поджаренного хлеба. Он кладёт салфетку, приборы, присаживается рядом и указывает на свободный стул:

— Садись, ешь.

Я не заставляю себя упрашивать. Ем скорее по необходимости, чем с аппетитом, но вкус приятно удивляет: курица сочная, овощи хорошо прожарены и отлично приправлены. Я даже макаю хлеб в соус. Хайдес не сводит с меня глаз. Отворачивается только затем, чтобы унести тарелку и вернуться с бутылкой воды. Я выпиваю почти всю.

— Пойдём? — спрашивает он.

Я киваю:

— Спасибо.

Он изящным движением пропускает меня вперёд. Я уже знаю дорогу: мы выходим по боковым ступеням, внизу — пляж. Он идёт за мной молча.

Мы снимаем обувь, когда песок становится плотным. Луна сегодня полная. Она сияет над водой и отражается в чёрной глади, оставляя мириады блестящих дорожек. Я замираю, вскинув лицо к свету.

И только спустя время понимаю, что Хайдес стоит рядом и смотрит не на небо, а на меня.

— Ты любишь луну? У тебя выражение… — его голос едва слышен, — …будто ты её боготворишь.

— А ты любишь меня? — отвечаю так же тихо. — Ведь смотришь точно так же.

Он делает шаг ближе. Ветер приносит его свежий аромат и растрёпывает волосы. Одна непокорная прядь падает на переносицу, но он её не убирает.