Хейзел Райли – Игра титанов: Вознесение на Небеса (страница 17)
И смогу ли я после этой ночи снова смотреть на себя так, как раньше?
— Коэн, — зовёт меня Арес, пока я опускаю ручку.
Я уже готова к очередной его последней ерунде. — Чего тебе теперь? — рявкаю.
Он кивает в сторону часов в коридоре. Похоже, там уже без пяти минут полночь. — С Рождеством, — говорит он с сарказмом. И всё же в уголке губ скользит искренняя усмешка. Наверное, ему жаль меня.
— Да и тебя, — отвечаю.
Потом его взгляд пробегает по моему телу, он проводит рукой по волосам. — Моя комната по ту сторону, если ты… —
— Нет.
— Ладно. Попробовал. Спокойной ночи.
Я не жду, пока он уйдёт. Вхожу в комнату и с шумом хлопаю дверью, облегчённо выдыхая. Внутри темно; только лунный свет просачивается сквозь стекло балконной двери, заливая всё холодным голубоватым свечением.
Я хожу по комнате раз по пять, пока не устаю и не признаю: Хайдеса здесь нет.
Его нет. Он не ждёт меня в постели, не стоит на террасе, не стоит голым в ванной — никого, кроме меня.
— Ладно, — шепчу. — Ладно. Это не значит, что он не придёт. Он придёт. Вернётся сюда, Хейвен, прекрати. Ты смешна. Смешна. Прекрати. — бубню я себе под нос.
Только я делаю шаг к прикроватной тумбочке, чтобы включить лампу, как две руки хватают меня за бока и прижимают к голой груди. Рот ныряет в мои волосы и останавливается у уха. — Ты кого-то ждёшь? — шепчет он.
Сердцу становится легче. Но слёзы всё равно подступают. — Да, — отвечаю.
Хайдес чувствует боль в моём голосе; он сжимает меня крепче и начинает покачивать, убаюкивая. Провёл губой по мочке уха. — И кого ты ждёшь? Меня? —
Я закрываю его ладони своими руками и нежно глажу.
— Конечно же тебя, — отвечает он сам себе.
— Хайдес…
— Хейвен… — шепчет он и поворачивает меня к себе. У меня мало секунд, чтобы вглядеться в черты его лица, прежде чем его губы прижимаются к моим — жёсткий, отчаянный поцелуй.
Он отстраняется лишь на долю секунды и шепчет мне на кожу: — Аресу стоит поблагодарить судьбу — у меня желание раздеть тебя сильнее, чем стремление набить ему морду за то, что он за тобой бегал.
Мне удаётся слабенько улыбнуться. Он целует меня ещё раз.
— Вот она, — шепчет. — Твоя улыбка. — Фраза как будто расслабляет его, и он снова атакует меня поцелуями — шумно, глупо, лишая меня дыхания и заставляя хохотать, как ребёнка.
Я умоляю его оставить меня в покое, и он поддаётся, но не отступает далеко. — Что случилось? — спрашивает он.
У меня одна мысль, крутящаяся в голове:
Хайдес смотрит на меня, и я не могу прочесть его выражение. Он заправляет прядь волос за ухо, отбрасывает остальное на спину, оставляя мою грудь оголённой. Слежу за его руками. Когда он заканчивает, осмеливаюсь посмотреть ему в глаза.
В них — и гнев, и желание.
Хайдес поднимает меня, держит за бёдра. Обвиваю ногами его талию и не задаю вопросов — губы сами бросаются на его, языки сталкиваются, поцелуй выходит неуклюжим от возбуждения.
Балконная дверь распахивается, и в лицо дует тёплый декабрьский ветер — слишком тёплый для этого времени года. Хайдес ставит меня на перила, проверяет, надёжно ли я сижу, опускается на колени и поднимает длинную юбку моего платья; скидывает мои туфли и бросает их себе за плечи. Когда его руки заползают под юбку и поднимаются по ногам, я рефлексивно сжимаю бедра.
— Что ты делаешь? — уже задыхаюсь.
Он смотрит на меня с демонским оскалом, хватается за край моих трусиков и одним плавным движением стягивает их вниз. Я выдыхаю удивлённо.
Потом он вновь идёт вверх, его пальцы ищут молнию платья — находят её — и в мгновение ока я стою полностью обнажённая. Хайдес бросает белое платье на перила, предлагая мне на него усесться.
Немного надавив на мои колени, он просит: — Ты помнишь мой урок греческого?
Я киваю.
Он наклоняет голову и оценивающе смотрит, его левая рука ползёт к бедру и упирается в талию. — Ты можешь? — шепчет он соблазнительно. — Раздвинуть ноги для меня?
— Зачем? — спрашиваю я. — Мы на балконе. Тут спальни всех. Услышат всё.
Он пожимает плечами и ныряет лицом мне в шею, оставляя влажную дорожку по коже. Медленно мои ноги расходятся — во власти Хайдеса Малакая Лайвли. — У нас тут ещё и комната Персефоны, — шепчет он. — Которая не моя Персефона. Как не была и не будет никогда. Так что пусть все слышат. Она, мои братья, кузены, даже отец с матерью. Пусть слышат, что ты — моя. Что я — твой. Без стыда. Пусть насладятся твоими стонами и развеют сомнения в том, кого я хочу и кого люблю по-настоящему.
— Но она… — начинаю я. Хайдес ждёт, пока я выложу свои страхи. Глубоко вдыхаю, собираю мысли. — Ты смотрел на неё так, что мне было больно.
Он гладит моё лицо, и я закрываю глаза, упиваясь прикосновением. — Я смотрел на неё, как смотришь на подругу, которую знаешь из тяжёлого времени, которая пропала — просто как на друга. Ничего больше, Хейвен, клянусь.
Я улыбаюсь, но сама вижу: улыбка совсем не искренняя. Это не ускользнуло от Хайдеса. — Однажды ты можешь проснуться и понять, что она — самый простой и логичный выбор. Ты знал её с детства, ждал её на дереве, нашел её снова. Она прекрасна, и родители её одобряют. Зачем мучиться со мной? — вываливаю я.
Он пронзительно смотрит мне в глаза, так что у меня почти кружится голова. Берёт лицо в ладони и тянет ближе. На губах у него сдерживаемая улыбка. Пытается удержать её. — Хейвен, — говорит он, — ты всегда была для меня пыткой с первого момента, как мы познакомились. И ты продолжала меня мучить: когда ты бросила мне тот леденец, когда дразнила меня «господином яблок», когда задавала бесконечные вопросы, когда умудрялась оскорблять меня остроумием, когда записалась в мой театральный кружок… — он вздыхает. — Больше всего ты меня мучила, когда отказывалась говорить. Когда я видел тебя в кафетерии и ждал, что ты придёшь, а ты не шла, и мне приходилось посылать брата за тем, чтобы он принес мне яблоко. Ты мучила меня, когда держалась в стороне. Ты шла мимо, волосы у тебя играли на солнце, голос звучал так близко, а я не мог подойти. Ты моё величайшее мучение, да.
— Я… — начинаю я.
Его большой палец коснулся моих губ, заставляя замолчать. — Ты ошибаешься.
Хмурю лоб, ошарашенная переменой темы. — Во чём?
— Ты ошибаешься, думая, что я хоть на секунду подумаю о другой. Это — твоя самая большая ошибка, — упрекает он.
Его рука скользит с моей щеки к основанию шеи. Приближает губы к моему уху и проступает дрожь. — Игнорируй остальной мир. Сосредоточься на мне. Позволь мне боготворить тебя всю ночь.
У меня в животе узел от предвкушения, а сердце опьяняют сказанные им слова. Он кладёт указательный палец мне на губы: — Игнорируй. Остальной. Мир. Пожалуйста.
У меня не хватает сил устоять. Я расслабляюсь, словно сбросив тяжесть, и Хайдес чувствует это. Улыбается довольный и начинает расстёгивать джинсы. —
— Что значит? — спрашиваю, лишь чтобы заполнить томительное ожидание, пока он снимает брюки и развёртывает презерватив, вынутый из кармашка.
Он обхватывает мои голени и тянет меня к себе, оставляя меня балансировать на тумбочке, прижавшись к прохладной ткани платья, которым я сидела. Наклоняет меня вверх и теряет членом мою промежность. — Это значит, что ты хорошая девочка, моя Persefóni mou, — шепчет он.
Я сглатываю, осязаю каждое движение его тела, требующего ещё. Когда пытаюсь податься сильнее, Хайдес отстраняется, только чтобы позлить.
Я выхватываю презерватив у него из рук и беру член правой рукой. Натягиваю защиту медленно, не отрывая взгляда от его лица; он ошарашен моей резвостью. Именно я веду его: пальцы крепко сжаты вокруг него, я сама ввожу его решительной толчком.
Хайдес наклоняется ко мне, прерывисто стонет. Целую его в губы, поднимаюсь к уху, крепко прижимаюсь телом и трусь о него. — Ты ошибаешься, — говорю шёпотом. — Я вовсе не «хорошая девочка». Я сожгу весь мир ради тебя. Я не ограничусь игнорированием: никто не встанет, между нами.
Глава 9. КАРТОЧНЫЙ ДОМ
Утро на следующий день ещё хуже.
Ночь с Хайдесом отвлекла меня от мыслей и это действительно помогло — ненадолго. Потом я поняла, что никакое отвлечение не способно заглушить всё до конца. Я всё ещё застряла на «Олимпе» Лайвли: мужчина, который хочет меня «усыновить» и зовёт «Артемидой», девушка, назначенная Персефоной Хайдеса.
Ах да. И меня усыновили. Мои родители — не биологические. А мой брат…
— С Рождеством, крошка! — влетает Гермес на террасу у кухни и орёт так, что от этого вздрагивает весь стол.
Аполлон подпрыгивает в кресле и проливает на себя часть кофе. Ругается себе под нос и бросает брату наигранно недовольный взгляд, который быстро превращается в искреннее отвращение.
Когда я оборачиваюсь, всё становится ясно: Гермес в жёлтом атласном халате, и он его не застегнул — всё нагота напоказ. В наше время это уже не новость.
Хайдес, прислонившись к парапету с видом на море, корчит гримасу и качает головой, как будто хочет прогнать образ Гермеса. Складывает руки на груди и встречает мой взгляд. Пытается улыбнуться — у меня не выходит ответить искренне. Он вроде бы и не замечает, а если замечает — молчит.