Хейзел М. – Последний (страница 1)
Хейзел М.
Последний
Глава 1.
Воздух в зале был густым от запаха воска, дорогого табака и скрытого напряжения. Граф Леонард фон Хаген, гость за столом, был слишком стар для моей сестры Анны. Его сорок пять лет сидели на нем не благородной сединой умудренного человека, а тяжелым грузом разочарования и желчи. Его взгляд, устремленный на Анну, был лишен восхищения – в нем читалось право собственности.
– Вы очень добры, граф, но я не могу принести в ваш дом свое сердце, ибо оно там не пробудится, – Анна, моя белоснежная лилия, сидела прямо и неприступно. Ее отказ прозвучал тихо, но с той кристальной четкостью, что режет стекло.
Мать поднесла кружевной платок к губам. Я положил ладонь на рукоять ножа для мяса – жест незаметный, но понятный любому мужчине за столом. Тишина стала звонкой.
– Дитя малое и неразумное, – прошипел фон Хаген, отодвигая стул с сухим скрежетом. – Вы судите о мире, который едва ли успели понюхать.
– Граф, – мой голос прозвучал ровно, как поверхность озера перед грозой. – Вечер окончен. Позвольте проводить вас.
Я проводил его до парадного подъезда, где ждала его карета с фамильным гербом – хищной птицей на червленом поле. Холодный осенний ветер рвал пламя факелов.
– Ваша сестра совершает ошибку, герцог, – сказал он, не оборачиваясь. – В наше время сентиментальность – роскошь, которую не могут позволить даже такие, как вы.
– В наше время, граф, честь – не роскошь, а необходимость. Счастливого пути.
Граф лишь хмыкнул, шагнул в темноту кареты, и та, скрипя, растворилась в ночи. Зло уехало, оставив после себя лишь запах конского пота и досады.
Я вернулся, обнял Анну, выслушал тихую тревожную речь матери о репутации. Успокоил их. Отказался от предложенной настойки. Мне нужно было пространство, холод и одиночество. Моё поместье, старый охотничий домик в получасе езды верхом по лесной дороге, манило тишиной.
– Будь осторожен, Альбрехт, – прошептала Анна на пороге. – Лес ныне беспокойный.
Я улыбнулся, поцеловал её в лоб.
– Я всегда осторожен. Спокойной ночи, сестра.
Луна, полная и холодная, как полированное серебро, проливала свой мертвый свет на дорогу. Лошадь, мой гнедой Марс, нервно фыркал, улавливая то, чего не могли мои человеческие чувства. Воздух пах гниющими листьями, влажной землей и чем-то ещё. Медной монетой и старой кровью.
Он ждал меня на середине моста через овраг. Не в карете, не с оруженосцами. Один. Граф фон Хаген стоял, прислонившись к перилам, и казался частью ночи – длинный черный плащ сливался с тенями. Но глаза… Они отражали лунный свет, как глаза зверя.
– Я предпочел бы более цивилизованные методы, герцог, – его голос звучал странно, слишком чистым для лесного шума. – Но ваше семейство оставило мне мало выбора. Отказ от дара моей фамилии – оскорбление, которое смывается только кровью.
Я слез с коня, рука сама легла на эфес шпаги.
– Вы пьяны, граф. Или сошли с ума. Отойдите с дороги.
Он засмеялся. И это был не человеческий смех. Это был звук ломающегося льда.
– Я предлагаю вам последний выбор, юноша. То, что должно было достаться твоей сестре. Прими мой дар. Стань сильным. Бессмертным. И забудь о её глупых девичьих мечтах. Или умри здесь, как собака, а я вернусь в твой замок и сделаю твою милую Анну своей по праву завоевателя.
Ярость, белая и чистая, ударила мне в голову. Шпага с лёгким звоном вышла из ножен.
– Вы сгнили изнутри, фон Хаген. И я отправлю ваше тленное тело в овраг, где ему и место.
Он двинулся навстречу.
Не бежал.
Последнее, что я увидел перед тем, как моя спина с хрустом встретилась с мостовой, было его лицо, склонившееся надо мной. Обычное, аристократическое, но с искаженной, голодной гримасой. Клыки, длинные и острые, как шила, обнажились из-под губы.
– Сильный. Мужественный. Отзывчивый, – прошипел он, цитируя, должно быть, светские сплетни о моих достоинствах. – Посмотрим, сколько от этого останется.
Боль была неописуемой. Не боль раны, а жжение, ледяной огонь, разливающийся по жилам из точек на шее. Мир поплыл, завертелся. Я пытался бить, царапать, но силы уходили вместе с теплом, с самой жизнью, которую он высасывал долгими, мерзкими глотками.
Тьма накатывала волной.
И тогда он оторвался. Его подбородок был залит
– Теперь… выбор, Альбрехт, – голос его был хриплым. – Умереть? Или убивать?
Он приставил своё запястье, разрезанное собственным когтем, к моим губам. Из раны сочилась черная в лунном свете жидкость, пахнущая медью, влажной землей и властью.
У меня не было сил оттолкнуть его. Но был остаток воли. Я сжал губы. Он снова рассмеялся.
– Гордыня. Прекрасно. Она делает вкус насыщенней.
И он снова впился в мою шею, но на этот раз не пил. Он
Когда он оторвался во второй раз, мир преобразился. Он был невероятно четким, ярким, полным звуков и запахов, которые сводили с ума. И при этом – плоским, лишенным былых красок. Словно кто-то выжег из него солнце.
– Добро пожаловать в вечность, герцог, – сказал фон Хаген, вытирая рот. Он выглядел удовлетворенным, как художник, завершивший мрачный шедевр. – Теперь ты поймешь, как смешны были твои идеалы. Теперь ты увидишь
Осознание пришло не сразу. Сначала был только боль.
Не та боль, что проходит, оставляя шрам или воспоминание. Это было перерождение на клеточном уровне, тотальное и безжалостное. Когда его яд – холодный, как расплавленный свинец и острый, как битое стекло – смешался с моей кровью, мир взорвался.
Сначала – звуки. Тишину леса разорвал оглушительный рой жужжания, скрипов, шепота. Я слышал, как червь извивается в земле на глубине сажени. Слышал, как сок движется по капиллярам замерзающего листа. Слышал громоподобные удары собственного сердца – нет, не своего, его, еще живого, последние судорожные попытки вытолкнуть отраву. А потом… тишина. Абсолютная, звенящая, леденящая. Там, где был ритм жизни, образовалась пустота. Бездонная дыра в центре моего существа.
Потом – запахи. Мир обрушился на меня вонючей, чудовищно детализированной волной. Я чувствовал запах влажной глины под мостом, металла своей разорванной пряжки, теплой крови, сочащейся из ран на моей шее – сладкий, манящий, вызывающий безумный, животный спазм в горле. Но сильнее всего был запах жизни – от моей лошади, дрожащей в кустах, от каждого насекомого в траве. И мой собственный запах менялся, в нем появлялась нота сырой земли и старой меди.
Затем – зрение. Темнота расступилась. Я видел не просто ночь. Я видел текстуру ночи. Каждая тень имела глубину, каждый луч лунного света был видимым лезвием. Я мог разглядеть зернистость камней на мостовой, мельчайшие трещинки в коре дальнего дерева. Но цвета… цвета потухли. Мир стал оттенком сепии и мертвенной синевы, словно кто-то выжег из него солнце, оставив лишь холодную, гиперреалистичную копию. И в центре этого нового мира стоял он – фон Хаген, и вокруг него пульсировала аура, похожая на жар от раскаленного металла, аура силы, чужой и всепоглощающей.
Но хуже ощущений была трансформация изнутри. Я чувствовал, как мои кости становятся плотнее, холоднее. Как мышцы наливаются чужой силой, незнакомой и пугающей. Как в моих деснах что-то двигается, прорезается – острый, невыносимый зуд, сменившийся холодом двух новых, совершенных и ужасных клыков. Моя человеческая плоть отмирала, вытеснялась чем-то иным, вечным и ненасытным.
И в этот момент, сквозь туман боли и сенсорного ада, меня осенило.
Я поднялся. Движение было неестественно легким, будто гравитация потеряла надо мной власть. Я посмотрел на свои руки. Они были моими, и в то же время – нет. Бледными, почти фарфоровыми в лунном свете, без единой царапины от недавней схватки. В них билась сила, способная согнуть подкову, раздробить череп. Сила убийцы.
И тогда мысль, холодная и отчетливая, пронзила мой разум, ставшей вдруг ясной, как лед:
Вернуться куда? В Воронье Гнездо, где пахло воском, кожей книг и покоем? Мое присутствие осквернило бы это место. Мое дыхание теперь несло запах могилы.
Не смогу обнять Анну. Ее тепло, ее нежная, живая плоть… Мои прикосновения теперь могли только осквернить. А запах ее крови… о, Боже, я уже чувствовал его в памяти, и этот образ вызывал во мне не нежность, а голод, острый и постыдный. Я представлял, как подхожу к ней, а она оборачивается и видит эти горящие в темноте глаза, эти клыки. И в ее взгляде читался бы не радость, а ужас.
Не смогу защитить ее. От кого? От таких, как фон Хаген? Но теперь я был одним из них. Я был самым страшным зверем в этом лесу. Самым опасным существом, которое могло приблизиться к ее порогу. Моя защита была бы хуже любой угрозы. Чтобы защитить ее от монстров, мне пришлось бы стать монстром у ее дверей. И однажды… однажды голод мог победить.