Хейзел М. – Кровавая исповедь (страница 1)

Хейзел М.

Кровавая исповедь

Глава 1.

Сознание вернулось к нему не резко, а медленно, как густой, ядовитый туман, который начал рассеиваться под непрекращающимся давлением боли.

Сначала было только тело.

Голова раскалывалась. Это не было похоже на похмелье или мигрень. Череп сжимала невидимая тисками, которые методично, с каждым ударом сердца, закручивались на винт туже. Боль пульсировала в висках синхронно с пульсом – тупой, раскаленный шар, от которого темнело в глазах. Затылок горел огнем, будто по нему ударили чем-то тяжелым.

Тело было чужим, непослушным грузом. Одеревеневшие мышцы отзывались ломотой, глубокой и ноющей, как после долгой лихорадки или изнурительного падения. Каждый сустав скрипел мысленным скрипом, каждое сухожилие было натянуто струной. Он попытался пошевелить пальцами – сигнал из мозга шел мучительно долго, а отклик был вязким, запоздалым, словно конечности были погружены в холодный сироп.

Он лежал на спине. Холодный, шершавый и неровный камень впивался в лопатки, позвоночник, бедра сквозь тонкую ткань рубашки – не просто как неудобная поверхность, а как наковальня, на которой его тело расплющивали.

Он дышал. Рот был сухим, язык – прилипшим к нёбу, шершавым и огромным. При каждом вдохе в гортань скребла пыль – мелкая, древняя, с горьковатым привкусом тления и камня. А под этим вкусом, на задней стенке глотки, металлическим привкусом крови и адреналина, стоял страх. Первичный, животный. Страх, у которого не было ни имени, ни причины. Только присутствие. Только тяжелый осадок в самой глубине.

Он заставил веки разомкнуться. Ресницы слиплись. Свет, мутный и размытый, ударил в сетчатку, заставив вздрогнуть от новой волны боли в голове. Он моргнул несколько раз, и мир начал проступать сквозь пелену: смутные очертания огромного пространства над ним, темные пятна, пляшущие в струящемся сверху пыльном столбе света.

Мысль пришла не словом, а ощущением полной, тотальной пустоты в том месте, где должна быть личность.

Кто я…?

Вопрос повис в вакууме. Он не просто не знал, где он. Он не знал, кто он. Не было имени, чтобы назвать себя. Не было лица в памяти. Не было прошлого, которое можно было бы обшарить в поисках опоры. Был только этот избитый сосуд из плоти и боли на холодном камне, и тихий, нарастающий ужас внутри него.

Стона не вышло. Получился лишь хриплый, влажный выдох, поднявший еще одну горсть пыли с пола прямо перед его лицом.

Медленно, преодолевая сопротивление собственных мускулов, словно поднимая непосильный груз, он приподнялся на локтях. Костяшки побелели от напряжения. Мир накренился, поплыл, и в висках застучало с новой силой. Он зажмурился, переждав приступ тошноты. И только потом, с усилием, стал оглядывать свое немыслимое убежище.

Он уставился на свод, пытаясь поймать хоть одну знакомую деталь, хотя бы отдаленное воспоминание. Ничего. Только пустота, звонкая и бездонная, как колодец. Внутри головы гудело.

Вставай, – приказал себе мысленный голос, лишенный тембра и интонации, просто команда. Нужно встать.

Перекатившись на бок, он подтянул колени, уперся ладонями в пол. Камень ободрал кожу. Медленно, как глубокий старик, поднялся на четвереньки. Голова отяжелела, свинцовая, и свесилась между плеч. Несколько глубоких, шумных вдохов – снова эта пыль, этот вкус забвения. Потом, рывком, оттолкнувшись, он встал на ноги.

Мир качнулся. Стены пошли волнами, фрески поплыли мутными пятнами. Он расставил ноги, пытаясь устоять, и уперся взглядом в свои собственные тускло блеснувшие на полу ботинки. Через секунду, еще одну, равновесие медленно вернулось. Он поднял голову.

Теперь он видел все. Мрачное величие заброшенного храма обрушилось на него целиком. Высота свода, подавляющая. Глухие стены, подавляющие. Свет, неживой и пыльный, просачивающийся сквозь грязь на окнах. И тишина – не мирная, а выжидающая. Такая, какая бывает в ротовой полости огромного хищника перед тем, как сомкнуться.

Он сделал первый шаг. Звук его шага, глухой и одинокий, был оскорблением этой тишине. Он пошел вдоль стены, машинально, рука протянулась и скользнула по шершавой поверхности фрески. Под пальцами проступали контуры – крыло ангела, складка одежды, чье-то страдальческое лицо, изъеденное временем. Искусство, превращенное в руину. Символы веры, стертые до неузнаваемости. В его пустой памяти не нашлось ни благоговения, ни тепла. Вместо этого что-то едкое и знакомое зашевелилось внутри. Пренебрежение. Красивые сказки для тех, кто не может вынести реальности. Угол его рта самопроизвольно дернулся, пытаясь сложиться в ухмылку. Получилась лишь болезненная гримаса, которая тут же сошла с лица.

Его цель была проста и ясна: дверь. Выход. Место, где этот каменный мешок заканчивался и начинался нормальный мир. Тот мир, который он не мог вспомнить, но отчаянно хотел вернуть.

Он прошел весь периметр. Его пальцы скользили по каждому стыку каменных блоков, прощупывали каждую ложную арку, нарисованную на фреске, каждый темный угол. Ни щели, ни зазора, ни кованой ручки, утопленной в камне. Стены были сплошными, монолитными, как если бы храм вырос из земли уже готовым, без входов и выходов.

Беспокойство, до этого тлевшее где-то глубоко, начало разгораться, подпитываемое адреналином. Он поднял голову к галереям второго яруса – темным, арочным. Может, там? Но как туда подняться? Ни лестниц, ни даже намёка на винтовой проход в толще стены.

– Эй! – его голос, хриплый и непривычно громкий, ударился о стены и упал к его ногам.

И храм ответил.

Ответил не живым голосом, а плоским, безжизненным эхом. Оно не понеслось вдаль, раскатываясь по галереям. Оно ударилось в ближайшую стену и тут же упало обратно, словно наткнувшись на невидимый барьер: «Эй… эй… эй…». Короткое, обрезанное, словно пространство здесь было не просто пустым, а поглощающим. Звук не летел, а тонул, как в вате, теряя силу с каждым слогом. И наконец – «…й…» – едва слышный шепот, который слился с тишиной еще до того, как успел зародиться.

Тишина впитала крик, как сухая земля воду. Но не сразу. Сначала она его обглодала, лишила смысла, энергии, оставив лишь уродливую, жалкую оболочку, и ту поглотив без следа.

– Есть тут кто?! – закричал он уже громче, отчаяннее, и бросился к центру зала, к алтарю. Может, за ним? Он обежал каменную глыбу – только голая стена, сливающаяся с апсидой. Он стучал кулаками по камню, сначала с надеждой, потом со злостью. Тук. Тук. Тук. Кости отдавались болью, камень молчал.

Паника пришла не волной, а тисками. Они сжали его горло, сделали дыхание коротким и свистящим. Сердце заколотилось где-то в ушах, заглушая все. Он забегал. От одной стены к другой, к окнам – высоким, узким, с толстыми решетками, вросшими в камень намертво. Он вскарабкался на узкий выступ цоколя, цепляясь пальцами за холодные прутья, прилип лицом к грязному стеклу.

Снаружи был день. Сероватый, бесцветный свет. И… ничего. Ни деревьев, ни дороги, ни горизонта. Только смутная, затянутая дымкой пустота, уходящая в бесконечность. Как будто храм стоял на краю мира, а может, и вовсе за его пределами.

Он сполз со выступа, ноги подкосились. Спина ударилась о каменный алтарь, и он осел на пол, сползая вниз по грубой поверхности. Сидел, обхватив колени, широко открытыми глазами впиваясь в пространство перед собой. В огромное, пустое, совершенное пространство своей тюрьмы.

Выхода не было.

Совсем.

А свет в высоких окнах медленно, неумолимо, начинал краснеть, наливаясь густым, как кровь, цветом заката. Длинные, искаженные тени поползли из углов, срастаясь в центре зала в одну огромную, готовую его поглотить.

Свет гас. Не гас – его задушили. Последние багровые прожилки на камне погасли, словно перерезанные. И наступила не просто темнота. Наступила слепота. Густая, бархатная, утробная. Он замахало руками перед лицом – ничего. Даже слабого силуэта. Только чернота, давящая на глазные яблоки. Он вдохнул, и воздух оказался ледяным, сырым, пахнущим погребом и тленом.

Сердце, уже колотившееся в грудной клетке, взвыло. Это был уже не стук, а дикий, неровный грохот, отдававшийся в висках и в горле. Он услышал его – громкий, животный, как будто в его черепе заперли испуганную птицу, бьющуюся о кости. Тело охватила мелкая, неконтролируемая дрожь – не от холода, а от паники, которая наконец вырвалась из-под тонкого слоя рациональности и захлестнула с головой.

Нельзя. Нельзя тут оставаться. В этой темноте.

Ноги не слушались, они были ватными и чужими. Он просто сидел, вжавшись в камень, широко открыв глаза в бесплодной попытке что-то увидеть.

И он увидел.

Сначала – легкое, едва уловимое свечение где-то впереди. Как свет гниющего пня в лесу. Фосфоресцирующий, больной отсвет. Он замер, перестав дышать. Свет набирал силу, вырисовывая контуры. Прямоугольник. Дверной косяк.

Одновременно с этим в поле зрения, с краев, поплыли другие. Они не появлялись – они проступали из самой тьмы, как фотография на старой бумаге. Десятки. Сотни. Они окружали его, они висели в воздухе, они вырастали из стен. Полупрозрачные, мерцающие нездоровым, пепельным сиянием.

Звериный ужас, чистейший и первобытный, ударил ему в поддых. Он втянул голову в плечи, инстинктивно приняв позу загнанного зверя. Во рту пересохло. Это не могло быть правдой. Его мозг, искалеченный амнезией, пытался найти хоть какое-то объяснение – отравление, психоз, сон. Но холод, пробирающий до костей, был реален. Запах – странный, смешанный, идущий от каждой двери свой: здесь – больничный антисептик, там – запах мокрой шерсти и земли, дальше – сладковатый запах тления. Это было осязаемо.