Хэммонд Иннес – Затерянные во льдах. Роковая экспедиция (страница 42)

— Hva er det De vil? — спросил у него Санде.

Мужчина что-то резко ответил по-норвежски. Когда он замолчал, из густой бороды сверкнули белые зубы. Он улыбался.

— Что он говорит? — спросил я у Санде.

— Он говорит, что не причинит нам вреда, если мы не будем делать глупостей. Он третий из группы Ловааса. Должно быть, Ловаас с помощником ушли по следу Фарнелла. Кажется, они заметили нас, когда уже темнело. И с того момента он и слоняется поблизости, дожидаясь нашего появления. Черт подери! Какие же мы идиоты!

Я посмотрел на свой револьвер. Он лежал в ярде от меня. Внезапно на меня нахлынула волна сонливости. Это означало, что дальше я идти все равно не могу. Я должен был остаться в хижине и отдохнуть. Но, перехватив взгляд Санде, я ощутил, что от моей апатии не осталось и следа. Его маленькое тело все подобралось, а пальцы под столом скрючились, как когти хищной птицы.

— Komm inn, — негромко откликнулся он.

Глава 8

На леднике Санкт-Паал

Человек в окне колебался, размышляя, как ему лучше забраться в узкое отверстие. Никто не шевелился. Тишину нарушало лишь шипение и потрескивание дров в каменном очаге. Языки пламени отбрасывали мерцающие тени на стены хижины. Неподвижная фигура Санде гигантской тенью вытянулась от пола до потолка. Я чувствовал, как расслабляются сведенные усталостью мышцы ног. Сил у меня не осталось вовсе, и понимание того, что от меня уже ничего не зависит, окутывало меня волной блаженства и апатии. Мне казалось, что я слышу, с каким наслаждением и облегчением вздыхает все мое тело.

Но я чувствовал, что Санде что-то задумал и только выжидает. Он бросил быстрый взгляд в сторону камина, а затем снова перевел его на окно.

Мужчина уперся обеими ладонями в подоконник.

— Sta stille! — снова предостерег он, и его глаза блеснули в свете горящего в камине огня.

Санде с испуганным видом попятился, споткнулся на ровном месте и растянулся на полу рядом со мной, едва не уткнувшись головой в камин. Человек в окне напрягся, крепче сжав в руке пистолет. У меня в животе все перевернулось. На мгновение мне почудилось, что он готов выстрелить.

— Hva er det De gjor? — прорычал он.

Санде застонал. Его правая рука лежала почти в камине. Он накрыл ее ладонью левой руки и начал извиваться, как будто от нестерпимой боли. Сначала я подумал, что он обжегся. Но пока он по-норвежски объяснял, что произошло, я заметил, как его предположительно поврежденная рука ползет к пылающим поленьям. Мужчина продолжал пристально за нами наблюдать. Мне почудилось, что дуло его люгера устремлено прямо мне в живот. Темная металлическая окружность тускло поблескивала в свете камина. Потом он расслабился. Держа револьвер на весу, он резко оттолкнулся от земли, приподнял тело на обеих руках и занес колено над подоконником.

В это же мгновение Санде вскочил с пола. Он замахнулся правой рукой, и полено пылающим факелом описало дугу, пролетев через всю комнату. Оно фонтаном искр врезалось в темную фигуру в оконном проеме и, продолжая гореть, упало на пол. Раздался крик боли, затем громкие проклятия, после чего последовала вспышка и треск выстрела. Я услышал, что пуля вонзилась во что-то мягкое, и бросился к своему собственному револьверу. Санде уже огибал стол. Из окна прогремел еще один выстрел. Пистолет привычно лег мне в ладонь, мгновенно успокоив мои нервы ощущением чего-то немного грубоватого, но одновременно солидно-надежного. Я снял его с предохранителя и вскинул вверх, целясь в окно. Выстрелить я не успел, потому что увидел яркую вспышку возле стола. Раздался грохот и жуткий сдавленный вопль. Фигура в оконном проеме обмякла, как тряпичная кукла, и медленно опрокинулась назад.

В следующее мгновение мы с Санде снова остались в этой задымленной комнате одни. И снова воцарилась тишина, нарушаемая только шипением и потрескиванием дров в камине. Единственным подтверждением того, что здесь что-то произошло, служило полено, пылающее на полу под окном. Само окно представляло собой открытый прямоугольник, за которым все так же бесшумно мерцала снежная белизна. Я поднял полено и бросил его обратно в камин. Санде тяжело оперся на стол. Он был смертельно бледен и напряжен, как натянутая струна.

— Можно подумать, что снова началась война, — пробормотал он.

Затем он выпрямился и пошел к двери. Несколько мгновений спустя его голова показалась за окном.

— Посветите мне, пожалуйста, мистер Гансерт, — попросил он.

Я достал из рюкзака фонарь и подошел к нему. Он направил луч на фигуру, неопрятной кучей осевшую в снег под окном. Он перевернул тело. Бледность мужчины не скрывала даже густая борода. Его рот открылся, а глаза уже начали стекленеть. Из уголка губ стекала струйка крови, окрашивая снег в темно-красный цвет. На лбу отчетливо виднелось аккуратное пулевое отверстие.

У меня по спине пополз холодок. Для Санде этот человек был лишь одним из многих, кого он убил в этих горах во время войны. Что касается меня, то я не мог не думать о последствиях. Во время войны разрешалось убивать совершенно легально. Но этот человек погиб в мирное время. А Норвегия всегда была законопослушной страной.

— Надо отнести его к озеру, — произнес Санде.

Я вышел в холодную ночь и помог привязать тело к паре лыж. По снегу мы дотащили его до озера, к тому месту, где в него впадал ручей. Привязав к ногам мужчины камни, мы бросили его тело в воду. Я до сих пор не могу забыть холодный тошнотворный плеск, с которым оно ударилось о темную воду. На мгновение по поверхности озера разошлись широкие круги. Затем все снова стихло и под безмолвными звездами воцарилась полная неподвижность. Даже если бы это был труп собаки, и то от него невозможно было бы избавиться более бесцеремонно. Я помню, что в очередной раз тогда задумался — как часто задумывался до и после этого случая, — так ли уж важен человек в масштабе мироздания, как ему хочется в это верить?

Вернувшись в хижину, Санде тут же начал натягивать на плечи лямки рюкзака. Это удалось ему не сразу, и я подошел, чтобы помочь. Потом он помог мне вскинуть на спину мой рюкзак.

— Куда теперь? — спросил я, когда мы вышли в ночь и встали на лыжи.

— Стейнбергдален, а потом Гьейтеригген. И там и там есть turisthytten, — ответил он. — А там видно будет. Может, пойдем в Финсе через ледник Санкт-Паал. А может, он свернет на запад, в Халлингдал и Мюрдаль, где можно сесть на поезд.

— Сколько до Гьейтериггена? — спросил я.

— Около двадцати миль.

— Двадцать миль!

У меня внутри все оборвалось. Я оглянулся на окно хижины, мерцающее теплыми отсветами очага. Я обреченно побрел вслед за Санде, с трудом передвигая налившиеся свинцом ноги. Двадцать миль! С таким же успехом он мог бы сказать двести. Рюкзак отрывал мне плечи. Я знал, что мои ноги растерты в кровь. Все мое тело протестовало против каждого движения, отказываясь мне повиноваться. Я опустил голову и продолжал упрямо идти по лыжне, оставленной Санде. Все мои движения были механическими, и я пытался отвлечься, чтобы не думать о всепоглощающей усталости, обволакивающей мое тело.

На вершине длинного подъема Санде остановился. Стоя рядом с ним, я оглянулся. Черное небо казалось заиндевевшим от мириадов усеявших его звезд. Внизу раскинулась широкая равнина, укрытая девственно чистым снегом. А в центре съежился Остербо — группа жмущихся друг к другу хижин, окно одной из которых до сих пор теплилось тусклым теплым светом. «Сегодня ночью там убили человека, — думал я. — Мы убили человека и бросили его труп в озеро». Но эти слова казались лишенными содержания. Как будто этого никогда не было. Подобно сну, который с каждой пройденной минутой все больше стирался из памяти. Реальным было лишь то, что мои силы давно истощились. Все остальное не имело значения.

Мы повернулись и медленно двинулись дальше. Тропа петляла из стороны в сторону, пока не привела нас к подножию утесов, темные тени которых, казалось, тянутся к звездам. Сверху струилась серебристая лента воды, похожей на изменчивое кружево. Снова начался подъем, который показался мне бесконечным. Но вдруг я обнаружил, что выше нас только звезды. А где-то далеко впереди слышался говор водопада.

Мы начали спускаться и вскоре дошли до стремительного потока. Повернув вдоль берега, мы оказались у моста. Взошла луна, и на фоне ее сияния отчетливо проступили черные зубчатые очертания горных хребтов. Внезапно она поднялась над горами, и в длинной долине ярко засеребрились бесчисленные ручьи и озера. А дальше кристально белым снегом и льдом светились суровые горы.

Мы начали спускаться к озерам, и наши лыжи приятно шипели на сверкающем кристаллами льда снегу. Я наслаждался ощущением этого движения, почти полета без малейших усилий. И все это время мы продвигались по следу других лыж. Фарнелл и Ловаас побывали здесь прежде нас. Вдоль озер идти было легче. Наши лыжи скользили вперед как будто сами по себе. Только рюкзак продолжал оттягивать плечи. Но вскоре снова начался подъем. Объяснялось ли это прохладой ночи или тем, что мои мышцы смирились с непривычной работой, которую им пришлось выполнять, этого я сказать не мог, но я обнаружил, что уже не отстаю от Санде. Конечно, я был больше него. Кроме того, на яхте мне постоянно приходилось поднимать и опускать паруса, что заставляло меня поддерживать форму. Что касается погружений под воду, вынуждавших водолаза подолгу потеть в резиновом костюме, то это трудно было назвать полезным для здоровья занятием.