Хельга Воджик – Монстры под лестницей (страница 3)

Слишком странные мысли для того, кто даже еще не стал тинейджером. Но такова цена: когда твои друзья с ранних лет – взрослые и умудренные жизнью тети и дяди, вроде Жюля Верна или Альфреда Брема[1], поневоле стареешь куда быстрее. Но мысли о смерти и бренности бытия – это все равно лучше, чем вспоминать о школе. Ведь смерть – она где-то там, а школа через два месяца… Когда ты воспитываешься одним родителем, то получаешь в два раза больше вопросов о своей семье и проблем… А когда ты, будучи сиротой, отрицаешь это и пытаешься доказать, что отец скоро вернется, то рейтинг невыносимости школьных будней резко подскакивает вверх.

Добавьте сюда мои скромные физические данные и отличные отметки почти по всем предметам, где требовался ум, а не грубая первобытная сила. И получите неутешительный прогноз начала жизни в средней школе. Для тех, кто не понял: все верно, жилось мне как типичному задохлику и ботану. Я не хотел быть Ральфом, но еще меньше мне улыбалось разделить судьбу Хрюши[2]. В этой игре жизни я предпочел бы держаться подальше от таких дикарей, как Бочка. Но, увы, система образования заставляет три дюжины мух непрерывно жужжать в одной банке на протяжении многих лет, и часть из них мутирует в ос.

Я жутко расстраивал маму, приходя домой с подбитым глазом. Но она даже не пыталась понять! Лишь злилась, а когда думала, что я не вижу, плакала. Я и правда не видел, но стены съемной квартирки были так тонки, что я слышал каждый ее всхлип. Словно стоял болваном рядом и не мог ничего поделать.

Со временем я понял, что вся ее злость была не на меня, не из-за того, что я слабый и не могу дать сдачи. Она плакала от своего бессилия, от того, что не может меня защитить. И это делало все лишь хуже. Будь у меня отец, он бы научил меня паре приемчиков, а в следующий раз, когда фонарь под моим глазом освещал мой путь, па бы спросил: «Надеюсь, ты вернул сдачу?». И я бы, криво усмехнувшись, ответил: «А то! Видел бы ты того парня!». И мы бы рассмеялись, подмигнув друг другу.

С мамой такую штуку не провернуть, это как с девчонкой на кладбище ходить. Каждая очередная стычка в школе дома оборачивалась трагедией. Я выслушивал речь о том, что не стоит нарываться, а мои доводы в расчет не брались. Мама была уверена, что любого конфликта можно избежать. Любого. И точка. А потом я слышал тихие всхлипы за стенкой, и мой нос зудел так, что соленая злость сама собой стекала из глаз на подушку. Так мы и плакали каждый сам по себе. Но зато радовались мы всегда вместе!

И этот луг был малой частью нашей огромной нереальной радости!

Я притормозил возле дома, спрыгнул с велика и провел моего железного дракона через зеленую калитку. Ступив на мощенную галькой дорожку, я замер. Все еще не могу привыкнут, что теперь живу здесь. Эта громада с янтарными квадратами окон – наш дом. Наш дом. Непривычно звучит после вереницы съемного жилья. Такой чужой, но наш.

Месяц назад пришло письмо. Я помню, как побледнела мама. Она рухнула на стул и прошептала: «Не может быть».

– Что там, ма? – спросил я, ребра сдавило так, словно я провалил все контрольные за год и узнал, что класс состоит из клонов Бочки. – Это от папы? Он возвращается.

Мама в тот миг повернулась ко мне. Но ее лицо было безжизненным. Обескровленным. Она словно призрака увидела. И у меня скрутило живот:

– Он умер? – на выдохе прошептал я.

– Нам повезло, – еле слышно проговорила мама, но голос ее звучал так, словно мы выиграли в лотерею, но на «Голодных играх».

Неожиданно разбогатеть, скажу я вам, тот еще шок. И мы испытали его по полной.

Мой дед по отцу, которого я никогда не видел, завещал нам этот дом… Формально документы еще не были переделаны, но дождавшись, когда я экстерном окончу класс, мы собрали то немногое, что имели, и переместились в эту глушь.

Переезжать налегке легко. А у нас вещей было на одну развалюху «форд». Как мы только умудрялись раньше жить в доме, где у отца был кабинет и фотолаборатория? Или после его исчезновения наша жизнь пошла под откос? Или я это все тоже выдумал?

– Поживем там лето, а потом видно будет, – сказала мама и поставила последнюю коробку в раскрытую пасть багажника.

Подозреваю, дело было в очень плачевном состоянии нашего счета, иначе она бы никогда не согласилась. Ведь гордость иногда – последнее богатство, с которым труднее всего расстаться.

Милый, милый дом. Он был огромен: два этажа и чердак, а внутри комнат десять! Поместье, цитадель! Да тут можно целый класс поселить! А еще не один скелет замуровать в стенах, парочку уложить в подвале, а одного спрятать под лестницей на второй этаж.

– И это все наше? – присвистнул я, выйдя из машины и осматривая обвитый плющом особняк.

– Относительно.

– Это как?

– Как объяснил юрист, дом наш, пока мы в нем живем, но продать или сдать его мы не можем. Если поселимся в этой глуши, то ты сможешь пойти учиться в любую школу на выбор, хоть на другой стороне мира, – твой мертвый родственник все оплатит, но каждые каникулы ты должен возвращаться.

– Как-то все слишком сложно.

– И не говори: чую, эта старая развалина – с душком золотой клетки.

– А призраки в нем есть?

– Пошли, узнаем. Может, хоть познакомишься с дедом.

Ключи, как и было написано в письме (между прочим, с гербом и на благородной бумаге, словно не от деда, а от английского лорда), лежали под цветочным горшком с засохшей сиренью.

Замок щелкнул, и я переступил порог фамильного гнезда.

К удивлению, внутри не было пафосной лестницы с портретами всех родственников в пяти поколениях, не было свисающих на цепях люстр, даже ковра турецкого не было. Довольно сдержанно, однообразно и… Скучно.

– Будь я призраком, еще бы подумал – остаться тут или нет, – скептически заметил я.

Кэр рассмеялась:

– Ну, раз бояться нам нечего, то расходимся и осматриваем территорию?

Я кивнул. Но уходить не спешил. Подозрительный Макс был начеку.

Мама критически осмотрела кухню и столовую, я с интересом – кабинет и библиотеку. Все как в рекламных буклетах: компактно, умеренно, без излишеств, но качественно и добротно.

На втором этаже ряд спален. Боковая узкая лестница на чердак и небольшая мансарда, где был установлен телескоп. Я заглянул и поводил трубой. Аппарат был направлен в самую даль городка. Кроме леса, там был лишь особняк в колониальном стиле. Я посмотрел вверх, через полукруглые окна, наползающие на потолок и открывающие прекрасный вид на небо. Мои познания в астрономии были скудны, но возможность понаблюдать за небом в тиши природы отозвалась зудом в затылке и ребрах. Это легкое покалывание в основании черепа всегда предвещало новое приключение. А про бьющихся в животе и грудной клетке бабочек знают все. Это как голод, только на сытый желудок и в паре со щекоткой.

Что ж. Судя по всему, дом деда стоял практически на отшибе. Немного на возвышенности, что позволяло окинуть взглядом весь городок. Я невольно залюбовался видом: игрушечные домики, зелень лугов, окантовка леса, серебряная змейка реки и зеркальное блюдце пруда. Все выглядело слишком нереально. Не город, а Хоббитон какой-то!

– Смотрю, уже облюбовал себе гнездышко, птенчик.

– Ма-а-ам, не называй меня так, – ненавижу, когда она относится ко мне, как к сопливому младенцу.

Мама подошла к телескопу и заглянула, поводив туда-сюда трубой.

– Твой дед, видно, любил наблюдать за соседями.

– Или за звездами, – пожал плечами я, все еще надувшись.

– Или за всем сразу, – рассмеялась она и взлохматила мне волосы. – Вот теперь – самый настоящий надувшийся воробышек.

– Кэр, кэр, кэрролин, – прокаркал я в ответ.

– Прекрати дразнить свою мать! – она наигранно состроила суровое лицо и уселась рядом со мной у окна. – Прости, что мы опять переехали.

– Все в порядке, ма, – бросил я дежурную фразу, но, подумав, добавил: – Хотя я даже рад: теперь у меня на десять дней больше каникул.

– Ты ж мой ленивый гений, – и она вновь взъерошила мне волосы.

С минуту мы сидели молча, глядя в окно. Она смотрела вдаль, а я – на призрак ее отражения в стекле.

– Все-таки тут красиво.

– Угу, – кивнул я, поймав взгляд двойника мамы – Кэролин, отпечатавшегося на окне. Словно она всегда была где-то рядом – та, другая женщина, которой я никогда не знал.

Может, в этом красивом доме она не будет плакать, а осенью я попаду в школу, в которой не будет Бочки. Неплохой план.

– И бесплатно, – ма нахмурилась. – Сможем поднакопить. Или хотя бы попробовать. Мне нужно лишь найти работу.

– Думаешь, она тут есть? – глядя на низкорослую и редкую поросль домов, усомнился я.

– Работа есть везде, – Кэр передернула плечами. – Хотя, возможно, в этом месте она передается по наследству, и нам придется кого-нибудь за нее убить.

Да, моя мама иногда любит мрачно пошутить. И мне это нравится. Она тогда смеется, и я смеюсь вместе с ней. Но в этот раз я был серьезен, а слова сами выпорхнули изо рта, как черные птицы:

– Ты можешь снова делать кукол.

Улыбка исчезла с лица Кэролин, и на лбу образовалась морщинка, сразу добавив лишних лет.

– Ну, или попробовать, – робко предложил я.

– Можно попробовать, – отстраненно согласилась она. – Но…

Что следовало за этим «но», я так и не узнал. По дому разнеслась трель звонка.

– Пойду, открою, – мама встала, отряхнула джинсы и поспешила вниз.