Хельга Мидлтон – Признай себя (страница 3)

*

В то время, пока Вера очищалась и выстраивала каналы-связи со Вселенной, Эдику удалось найти работу в журнале «Вестник путешественника», головной офис которого находился в Москве. Вера не могла поверить в такое счастье. Вслед за Чеховым беспрестанно повторяла: «В Москву, в Москву…» Жаль было расставаться с Петроградской стороной – прижилась она там, но дом есть дом, и в Москву хотелось несказанно. Поближе к уже стареющему папе, к старым школьно‑университетским подругам. В узкие, закорюченные и такие теплые после широких, прямых и жестоко продуваемых питерских проспектов улочки и переулки старой Москвы.

Переезд в Москву и частые командировки Эдика как фоторепортера в разные экзотические страны пробудили в Вере новые интересы. Скоро, удовлетворив тоску по старым подругам, повидавшись со всеми, узнав все новости и подробности их жизней, она обнаружила, что, вообще-то, у каждого жизнь своя, что лишнего времени ни у кого нет и общение с близкими людьми, по которому Вера так тосковала в Питере, на самом деле – настоящая роскошь и выпадает крохами.

Вместе с тем пришло понимание того, что никто не заполнит твой внутренний вакуум, что надо самой себя наполнять. С таким же энтузиазмом и самоотдачей, с какими в свое время она взялась за самообучение йоге, Вера, имея за спиной образование микробиолога и шеф-повара, без труда, освоила еще одну профессию с красивым названием – консультант-диетолог. Что-что, а учиться она любила. Закончив курс, Вера с головой ушла в изучение кухонь народов мира, в основном стран Востока. И к каждой очередной поездке мужа у нее был готов список трав, семян и специй.

С этим списком бедный Эдик, как правило в последний день пребывания в стране, бегал по местным базарам, скупая заморские приправы. Она даже начала составлять свою собственную книгу рецептов – «Пища для Свадхистаны». Основной секрет ублажения Свадхистаны заключался в усилении вкуса самых простых ингредиентов различными приправами.

Если кто-то думает, что все это так легко и просто, то он глубоко заблуждается. И йога, и медитации, и приготовление блюд, их описание и фотографии – на все это уходит масса времени. Это хуже, чем работа. Там от звонка до звонка с девяти до пяти пять дней в неделю, а здесь весь день и без выходных. Вера иногда даже ночью вставала, если какая-то идея забредала во сне. Смешивала, пробовала, записывала.

И все бы хорошо, да разве ж судьбе-злодейке живется спокойно, когда у человека все хорошо? Только Вера, что называется, нашла себя, только быт налаживаться стал, как у отца случился инсульт. Пока он в больнице лежал, Вера туда каждый день ездила. Возила полные сумки. Термосы с чаями и отварами, судки с блюдами, способствующими восстановлению энергии и улучшению кровотока. Даже мази делала сама и сама же смазывала отцовские пролежни. Выхаживала как могла. Выходила. И тут встал вопрос: куда забирать? В квартире в Щукино его одного не оставишь. К себе тоже не заберешь. Ванная переоборудована под фотолабораторию Эдика, спальня отдана под Верины закрома и эксперименты, не на кухне же раскладушку ставить. Все-таки йога хоть и влияла на Веру хорошо, но ее философия просветления и стремления к высшим мирам как-то не совпадала с реальностью. Реальность все время хромала, не держала шаг и норовила выйти из строя.

Вера написала Наташе в Сочи. У сестры теперь семья, дети. Ну и что, что у сестер голос крови помалкивает себе в тряпочку, но отец-то ведь родной. У Наташки к семье еще и свой дом с садиком прилагались.

Сестра ответила сухо и категорично. Мол, у нее муж, дети, ответственная работа – все учатся, работают, домой приходят только ночевать, на папу у нее времени нету. И еще что-то обидное про то, что, когда мать умирала, Вера бороздила просторы Балтийского моря в роскоши и благополучии. Вот уж упоминание «роскоши и благополучия» – это был явный перебор. Из этой фразы, как горох из дырявого мешка, сыпались злоба и зависть.

Вера сглотнула обиду и затаила ее. Переехала в ненавистную малогабаритку к отцу. Четыре долгих года жила с ним, приезжая через день к мужу на Вернадского – тоже, знаете ли, не ближний свет, считай, через весь город. Уставала не столько от дороги, сколько от волнений – как там отец, пока ее нет, и как там муж, пока ее опять же нет. В часовых переездах пыталась читать, но сосредоточиться не могла. Дурацкая фантазия рисовала картины уже холодного тела отца, почему-то обязательно лежащего на полу посредине кухни. Из-за тесноты она, Вера, не может в нее войти. Стоит в дверях и не знает, что делать. Холод страха сковывал грудь, и слезы застилали страницу книги. Тогда она пыталась медитировать, но усталое подсознание вместо радужных картин благолепия природы присылало картины каких-то пышнотелых женщин, долгой цепочкой стоящих у двери их с Эдиком квартиры в очереди скрасить его одиночество.

Страхи, подозрения и обида на сестру буквально выжигали душу Веры. Но все имеет свой конец. Отец умер. И не на полу кухни, а в своей постели. Вера вошла к нему, как всегда по утрам, в руке стакан теплой воды с лимоном и имбирем, а он уже холодный.

Наташа прилетела на похороны одна. Ни мужа, ни внуков проститься с дедом не сочла нужным привезти. Даже и не побыла в Москве толком. Похоронили, помянули, и улетела назад. Только и сказала, что кутья у Веры получилась вкусной и что через полгода, когда наследство надо будет делить, она с Верой свяжется.

Какая гадина. Только Верина жизнь в свое русло входить стала, и страхи поутихли, а тут на тебе. Вера от обиды даже выпила рюмку водки за упокой души отца. Потянулась за второй, которая должна была успокоить ее, Верину душу, но на локоть тяжело легла рука Эдика, и она поставила рюмку на место.

Двадцать лет спустя

День 1

Вера вышла из лифта. Огляделась. Хороший у них был подъезд, чистый, светлый: широкий вестибюль с двумя окнами, новая метлахская плитка – матовая на полу и глянцевая до середины стены. Вдоль одного окна на сэкономленные от капремонта деньги построили из стеклопакетов выгородку для дворника-консьержа. Туда даже поместились узкий топчанчик, стул и телевизор на тумбочке в ногах топчана. На ночь, когда консьерж спал, серебристые жалюзи одним поворотом прозрачных палочек закрывали окна загончика, как в америкаских фильмах про полицейских. У них там такие же отделяют кабинеты начальников от остального люда. Создают приватность.

Никто в доме не мог запомнить трудное для русского уха таджикское имя, и все звали обитателя каморки просто Мишей. Он был всем: и дворником, и сторожем,

и курьером-носильщиком. Соседка Светка с четвертого этажа даже умудрялась ему под присмотр оставлять свою собачку Нюшу. Нюша очень не любила оставаться дома одна и выла, как по покойнику, а у Миши она тихо лежала в ногах и смотрела вместе с ним телевизор.

На подоконнике другого окна, рядом с «дворницкой», стояла пара горшков с комнатными растениями, которые заботливый Миша поливал без устали, отчего цветы через месяц-другой умирали захлебнувшись. Жильцы дома выносили в вестибюль новые горшки, но и они вскоре становились жертвами Мишиной ирригации.

Еще на том же подоконнике соседи часто оставляли ненужные старые вещи или книги. Сегодня кто-то выложил стопку журналов STORY пятилетней давности, и Вера прихватила парочку, пожалев, что видит их по дороге из дому, а не наоборот: на обратном пути уже все расхватают. Пока возилась возле «книжного развала», Миша выпрыгнул из своей каморки, услужливо подхватил увесистую на металлической раме с двумя колесами сумку-самокатку и легко сбежал пять ступенек до входной двери. Открыл ее перед Верой, выкатил наружу.

– Ехать куда собралися. Сумка тяжелая будет, – Миша, как бы разговаривал сам с собой, вслух озвучивая события и свое понимание их – ведь обычно старушки из дома выходят с легкими сумками, а возвращаются с тяжелыми, и Мишина забота, наоборот, поднимать их к лифту.

– Да, вот. Еду на семинар по йоге на дачу к одной из наших дамочек.

– Дача – это хорошо. Дача – это воздух, – Миша согласно закивал.

– Ой, Миша, а когда твоя жена приедет?

– Женя? Скоро должен приехать? Зачем спарашиваешь?

– Миша, а попроси ее привезти мне еще той приправы. Зира называется, и сушеного барбариса тоже. Не забудешь? Хотя она знает. Она мне в прошлый раз их привозила.

– Ну, раз знает – привезет.

На том и разошлись. Вера, улыбаясь остатку разговора и приятной свежести летнего утра, с удовольствием покатила новую сумку к метро. Сумка была и впрямь красива: в каких-то психоделических разводах серого, сиреневого и розового цветов – подарок Эдика на день рождения. Главное – сумка была из ИКЕА, почти невесомой, и колеса не застревали в мелких трещинах асфальта, а как-то инерционно пролетали над ними. С глубокими Вера еще не экспериментировала, объезжала их, жалея обновку.

Она прошла уже полпути, когда первые тяжелые капли летнего дождя упали на пыльный асфальт дорожки, свернувшись в светло-бежевые бусины. Вера остановилась, порылась в сумке и с досадой обнаружила, что вот зонтик-то она и не взяла. «Ладно, не сахарная, не растаю», – сказала она себе. Поглубже убрала журналы, чтобы не помялись, и прибавила шагу. Метро было рядом, и ехать удобно, без пересадок по прямой до трех вокзалов.