Хельга Гем – Оттаявшее сердце (страница 3)

Когда она закончила, когда последний штрих был нанесён, произошло нечто неожиданное.

Реальная шкатулка, стоявшая на полке в мастерской, начала звучать. Но звук был неправильным. Мелодия кричала. Механизм скрежетал и дрожал, как будто он противился самому себе. Внутри что-то сломалось — что-то, что ещё было целым, что ещё функционировало, растрескалось и разломалось навсегда.

Трещина под лаком расширилась, сделав чёрный край ещё более чёрным, ещё более явным, ещё более ужасающим.

Мелодия становилась тише. С каждым оборотом заводного ключа она ослабевала, пока, в конце концов, Анна не была вынуждена остановиться. Ей стало ясно — кристально, неумолимо ясно — что она разрушает то, что и так было уже разрушено.

И в этот момент Анна осознала истину, которая терзала её каждый день, каждую ночь с тех пор.

Магия не создаёт. Магия не восстанавливает. Магия забирает. Она забирает из того, что уже пережито, из памяти, из времени, которое ускользает. Каждый рисунок, который оживает, питается теплом воспоминаний. Каждое оживление — это как кража из хранилища того, что было, ради создания того, что стало.

Шкатулка была достаточно магической, чтобы понять это. Её повреждённая мелодия стала благодарностью за то, что Анна перестала пытаться всё исправить.

---

Когда Мия вернулась из школы около трёх часов пополудни, мастерская уже была тщательно проверена. Каждый ящик, каждая полка, каждый тёмный угол был осмотрен Анной в поисках блокнота для рисования дочери — того самого источника магии, того места, откуда исходили все её рисунки.

Альбом для рисования найден не был.

Это беспокоило Анну даже больше, чем если бы она его обнаружила. Потому что это значило, что Мия была достаточно хитра, чтобы спрятать его. Это значило, что её дочь уже осознавала: её творчество требует защиты.

Мия вошла в комнату, её рюкзак был легче, чем утром — все ласточки были распределены. Её глаза светились той особенной радостью, которая приходит после успешно завершённого дела. Она не заметила напряжения в маминой спине, не почувствовала того, как мать наблюдала за каждым её движением, как охотник, выслеживающий добычу.

Анна подала Мие молоко с печеньем. Мия пила молоко, предварительно облизывая печенье, оставляя маленькие лужи на столе. Анна смотрела на неё и думала, какой мягкой была кожа Мии, какие маленькие были её руки, какой огромной была её магия и как легко её можно было ранить.

— Как школа? — спросила Анна. Её голос был мягким, но в нём был такой оттенок, который трудно было скрыть.

— Хорошо, — ответила Мия, не особо заинтересованная разговором. Она была сосредоточена на печенье, на том, как крошки падали на стол, на более важных для неё вещах, которые занимали её мысли.

Анна хотела спросить про ласточек. Хотела узнать, где Мия их прячет, как она их делает, что она надеется достичь этими маленькими бумажными посланиями. Но она не спросила. Вместо этого она собрала посуду и ушла на кухню, где начала мыть её, делая всё медленнее, чем обычно, давая себе время всё обдумать.

---

Ужин прошёл в тишине. Не в злой, а в той тяжёлой тишине, когда каждый боится сказать лишнее.

Мия ела механически, ложка сама поднималась ко рту. Её мысли были где-то далеко.

Когда ужин был завершён, Анна почти демонстративно приступила к поиску альбома для рисования.

Она обошла все комнаты систематично, почти методично, как если бы проводила полицейский обыск. Под кроватью — старые игрушки, коллекция камней, которые Мия собирала (камни с красивыми жилками, камни, напоминающие лица, камни, которые, казалось, говорят что-то важное). Внутри шкафа — одежда, складки расправлены, вещи перебраны с особой тщательностью, но ничего не найдено. За батареей отопления — пыль, останки какого-то древнего насекомого, но больше ничего.

Мия стояла в дверном проёме, её лицо было беспокойным, но не сопротивляющимся. Она не пыталась остановить маму. Она просто наблюдала, как если бы наблюдение было её участием.

Анна осматривала комнату почти час. Альбом найден не был. Его местонахождение оставалось неизвестным, его содержимое — недосягаемым.

Когда наступило время ложиться спать, Мия залезла в кровать без слов. Она была истощена — не физически, а эмоционально, от воздействия молчания, взглядов матери, от ощущения, что что-то изменилось в доме, что равновесие и спокойствие нарушены.

Анна сидела на краю кровати, глядя на лицо дочери в полумраке, освещённом уличным фонарём, пробивающимся через окно. Черты Мии были спокойными, но не совсем расслабленными. Её дыхание было ровным, но не совсем естественным.

Анна протянула руку и мягко провела пальцем по её волосам. Мия закрыла глаза.

— Я люблю тебя, — сказала Анна с тревогой гладя на дочь.

— И я люблю тебя, — ответила Мия, её голос был тихим, неуверенным, как будто она сомневалась, что это правильный ответ.

Анна оставила дочь одну в темноте и вышла из комнаты, оставив свет в коридоре включённым — старую привычку, которая служила ориентиром для Мии, если та просыпалась ночью.

Затем Анна легла в свою кровать, в своём углу комнаты, где она спала отдельно от Мии, где она оставалась одна со своими мыслями и страхами.

Часы пробивали полночь. Затем час ночи. Затем два.

Примерно в три часа ночи, когда ночь была на своём пике, когда даже шум города, казалось, затихал в ожидании рассвета, Мия пришла к маме.

Это была традиция, которую они обе знали хорошо. Мия приходила к теплу, безопасности, месту, где она была самой маленькой и самой защищённой. Она залезла под одеяло, её тело прижалось к телу Анны, её дыхание синхронизировалось с дыханием матери.

Анна не спала. Она лежала неподвижно, ощущая тяжесть Мии, биение её сердца и твёрдое, почти осязаемое присутствие альбома, прижатого к рёбрам дочери, скрытого под пижамой.

Даже во сне Мия хранила рядом с собой источник своей магии.

Глава 2. Когда музыка ломается

Октябрь, обычно мягкий, в этом году пришел с почти оскорбительной резкостью. Ветер разносил по улицам запах мокрых листьев и чего-то ещё — холодного и неопределённого, что заставляло людей на тротуарах ускорять шаг и избегать даже самых обыденных приветствий. Но в крытом пассаже, защищённом от этого ветра стеклом и тяжёлыми деревянными конструкциями, воздух был другим — пахло сухой кукурузой, мёдом, только что испечённым хлебом и чем-то ещё, что на мгновение поселилось в этом пространстве, — предчувствием праздника.

Праздник, который город устраивал в начале октября, стал скорее обязательной формальностью, чем источником радости. Это был акт, подтверждающий, что лето прошло, запасы сделаны, и люди пережили ещё один год среди этих узких улиц и старых витрин. Но в этом году праздник приобрёл новый смысл: он стал первым настоящим испытанием магии Мии перед лицом общества, хотя сама девочка об этом не знала.

Украшения начали развешивать с раннего утра. Павел, старый ремесленник, чья витрина находилась в центре пассажа, лично отвечал за установку нескольких огромных пирамид из яблок — больших, восковых, почти кукольных по своей идеальности. Его морщинистые руки, с каждым годом дрожащие всё сильнее, укладывали плоды с такой же внимательностью, с какой археолог выкладывает артефакты. Мозоли на его пальцах были глубокими, почти чёрными, забитыми годами работы с деревом и кожей.

— Красиво, да? — спросила его Роза, проходя мимо с рулоном разноцветной ткани, который она намеревалась натянуть между столбами. Её голос был тёплым, но напряжённым, как у человека, который пытается поддержать нормальный разговор, но на самом деле думает о чём-то совсем другом.

Павел не повернулся. Он продолжал раскладывать яблоки, каждое на своём месте, каждое на той высоте, где оно будет максимально видно.

— Красиво, — согласился он, — если это ещё будет здесь после того, как пройдёт шайка детей и их магических подружек.

Роза замерла, но не ответила. Она просто кивнула, как если бы Павел сказал что-то вполне разумное и справедливое, и продолжила свой путь, волоча рулон ткани позади себя, как хвост, как тяжёлый груз, как нечто, что нужно нести, но хочется бросить.

---

В это время, в своей мастерской, расположенной в более удалённой части пассажа, Анна медленно и тщательно раскладывала инструменты на рабочем столе. Она была в состоянии, которое можно было бы назвать контролируемым паническим расстройством — когда человек продолжает действовать, но его движения становятся механическими, как у марионетки, управляемой кем-то, кто не совсем понимает, как работает человеческое тело.

Музыкальная шкатулка стояла перед ней на столе, в специально отведённом для неё месте — там, где всегда падал свет от маленького окна, обращённого на восток. Шкатулка была отполирована так тщательно, что её лак казался почти живым, почти дышащим. Но трещина, тонкая и почти незаметная вдоль боковой грани, всё же была там. Анна знала о ней всё, потому что именно она создала эту трещину, когда пыталась использовать свою собственную любительскую магию для восстановления механизма. И вместо того, чтобы починиться, механизм начал разрушаться вовнутрь, как звезда, коллапсирующая в чёрную дыру.

Это было главное событие в её жизни — событие, о котором она никогда не говорила с кем-либо, но которое стало определяющим для её мышления на многие годы вперёд. Она пыталась оживить механизм, вдохнуть в него магию, понять, сможет ли она вернуть то, что было утеряно. Вместо этого она чуть не уничтожила последний артефакт, связывающий её с матерью и бабушкой.