Хельга Делаверн – Птенчик (страница 3)

– Иду, мам!– Риккардо отошёл от окна.

Каждый год, после праздничного ужина в честь Дня Независимости, отец выпивал бокал красного вина из личных запасов деда Риккардо, произносил тост, в котором восхвалял всех родственников, а затем торжественно вручал матери билеты в Италию, но в этом году всё было иначе.

После ужина он попросил чашку чёрного кофе и закурил прямо за столом. На вопрос матери «всё ли в порядке?» отец засунул руки в карманы брюк и посмотрел на Риккардо, который съежился под его пристальным взглядом, не понимая, чем мог его разозлить, и в тишине, нарушаемой лишь тлением сигареты, слушал собственное сердцебиение. Раз-два-три. Раз-два-три. Раз-два.

Пепел, который отец ни разу не стряхнул, упал ему на колени. Отец потушил окурок об остывший стейк в тарелке и сообщил, что на фабрике проблемы и свободных денег нет, поэтому они остаются в Деренвиле.

Мать предложила обратиться за финансовой помощью к её родителям: они с радостью купят билет для внука, на что отец ответил, что Риккардо, в его тринадцать лет, пора бы оторваться от материнской сиськи и стать настоящим мужчиной. Что именно он подразумевал под «настоящим мужчиной», отец не пояснил, но вопрос о поездке больше не поднимался.

Летние дни, проведённые в Деренвиле, напоминали изощрённые средневековые пытки, о которых Риккардо читал в книгах: подробное описание увечий и прилагающиеся к тексту иллюстрации надолго лишили его спокойного сна. Особенно его поразил метод, применяемый инквизиторами к неразговорчивым обвиняемым. Он назывался «тиски». Пальцы жертвы помещали в железные прутья и закручивали винт до тех пор, пока несчастный не начинал кричать от пронизывающей боли, в иных случаях – пока не раздастся хруст поломанных костей.

Деренвиль тоже был тисками.

От скуки Риккардо читал и перечитывал всё, что попадалось ему на глаза: книги, журналы, старые газеты, хранившиеся в подвале, этикетки и ценники, шутки на коробках с хлопьями; он залез даже в отцовскую библиотеку, заполненную экономическими трактатами, и когда в доме не осталось ни одного листка бумаги, не побывавшего в его руках, Риккардо нашёл себе новое развлечение: он наблюдал за одноклассниками из окна.

Они гоняли на велосипедах с восьми утра: то на озеро, то за молочными коктейлями в «Крабовый утёс», то просто наперегонки.

Риккардо подбегал к окну всякий раз, когда слышал визг тормозов и крик «кто последний – тот тухлая котлета!».

Мальчишки смеялись. И Риккардо смеялся вместе с ними.

Он представлял, как обгоняет Чака – самого ловкого и быстрого из их шайки, обгоняет, но падает на повороте. Чак тормозит, смотрит на Риккардо и заливается гомерическим смехом, а затем протягивает ему руку и предлагает отметить их общую победу парочкой горячих бургеров в «Крабовом утёсе».

Все смеются. Риккардо тоже смеётся.

– Риккардо!

Риккардо вышел из комнаты и демонстративно хлопнул дверью, чтобы мать поняла: он услышал её.

Она лежала на диване в гостиной и прижимала мокрое кухонное полотенце ко лбу. Головные боли, вызванные духотой, мучали её шесть дней в неделю, а в седьмой, который всегда выпадал на вторник, она неожиданным образом исцелялась. Чудодейственный покер с подругами – вот её лекарство. Но сегодня была среда.

– Какого дьявола ты не спустился, когда я позвала тебя в первый раз? – она посмотрела на сына.

– Я не слышал, извини.

– Не слышал он,– мать закрыла глаза.– Буду умирать, ты и не заметишь. Не услышишь. Да, Риккардо?

– Извини.

Она перевернула полотенце другой стороной.

– Сходи в аптеку.

Хихикающий садовник в грязных ботинках пересёк прихожую и спрятался в кухне, оставив за собой вереницу следов из земли и песка. Пожилая домработница, влетевшая в дом после него, ругалась и грозно размахивала пушистой щёткой. Риккардо улыбнулся и указал на ванную комнату. Женщина с благодарностью кивнула и отправилась на поиски нерадивого работника.

Забавная игра.

– Что нужно купить?

– Куриный помёт!

Мать бросила полотенце в лицо Риккардо и заговорила на итальянском.

– Я куплю тебе аспирин.

Он положил полотенце на подлокотник дивана и под эмоциональные реплики матери выбежал на улицу, где пару минут пялился на открытые ворота, пока мистер Бигль – сторож и смотритель в одном лице – не подошёл к нему и не поинтересовался, всё ли в порядке.

– Всё хорошо, мистер Бигль. Спасибо, что спросили.

Смотритель снял фуражку и пригладил седые волосы, мокрые от пота.

– Давно у нас не было такой жары. На моей памяти только в 1917 году в Деренвиле плавился асфальт. Мне тогда было пять лет, и я безумно хотел клубничное мороженое,– он засмеялся.– Вы решили прогуляться?

– Да.

– Надеюсь, вы не будете бродить по улицам до глубокой ночи?– мистер Бигль шутливо погрозил ему пальцем.

Риккардо, не понимая, к чему он клонит, ответил:

– Нет.

– Это хорошо. А то лет десять назад, когда вы были ещё совсем маленьким, я не знал, за кем приглядывать: то ли за домом, то ли за вашим братом. Вечно его ноги куда-то несли и… – мистер Бигль запнулся и в спешке натянул фуражку на голову.– Простите старого дурака, мистер Бенитос.

Риккардо поджал губы.

– Пожалуй, я возьму велосипед.

– Конечно, конечно!– засуетился смотритель.– Сейчас я вам его привезу!

– Спасибо, мистер Бигль, но я заберу его сам.

Глупо улыбаясь, Риккардо попятился. Его хватило на три шага, а после, когда подступивший к горлу ком сдавил лёгкие, и пульсация под рёбрами стала невыносимой, Риккардо развернулся, закусил костяшки пальцев и, имитируя надрывный кашель, побрёл к гаражу, в который не заходил без малого три года, хотя в пять лет бредил им, как иные дети бредили игрушками или сладостями.

Риккардо хорошо помнил день, когда наивное любопытство – узнать, что находится в гараже – превратилось в навязчивую идею, и слово, которое этому поспособствовало.

В то сентябрьское утро Риккардо больше походил на дикого зверёныша, чем на пятилетнего ребёнка. Целый час он носился по двору и кричал без перерыва, чем вызвал неудовольствие мистера Бигля. Смотритель, поймав разбесившегося Риккардо за шиворот, отчитал его за возмутительное поведение и отправил в дом переодеваться: футболка была насквозь мокрой.

Идти в дом Риккардо не хотел; он лучше спустится в подвал, и пусть его сожрёт тысяча голодных привидений, живущих там, нежели, чем он попадёт в объятья «гнусных тёток», но разжалобить мистера Бигля не получилось. Нахмурившись, он предупредил Риккардо, что расскажет о его несносных выходках отцу, и тогда мистер Бенитос устроит ему и ужин с привидениями, и объятья «гнусных тёток».

Риккардо показал язык смотрителю и поплёлся в дом.

«Гнусные тётки» – они же подруги матери – сидели в гостиной, и Риккардо, поздоровавшись, затих в прихожей. Он покорно ждал, когда женщины подлетят к нему, потреплют за щёку, скажут матери «какой красивый мальчик» и, испачкав его лицо губной помадой, вернутся на диван.

Данный ритуал повторялся еженедельно, но лишь однажды Риккардо был рад их видеть: когда заболел ветрянкой. Мысль, что они будут биться в лихорадке, а после покроются прыщами и начнут чесаться подобно бродячим собакам, грела ему душу. Он бросился к ним навстречу, едва женщины переступили порог дома: долго и крепко обнимал их и поцеловал каждую из них дважды, за что получил сравнение с маленькой обезьянкой, обезьянкой, чья прелестная мордочка обезображена сыпью, которая им, к счастью, не грозит; все гостьи переболели ветрянкой в детстве.

Разочарованию Риккардо не было предела.

Почесав затылок, он поздоровался ещё раз. Одна из женщин обернулась, махнула рукой, что Риккардо воспринял, как «не мешай», и вновь впилась взглядом в его мать, которая что-то рассказывала, смешивая английский и итальянский языки.

Пока Риккардо гадал, нужно ли приветствовать их в третий раз, мать пожаловалась на мужа, променявшего супружескую спальню на гараж. «Аурелио пропадает там часами! – возмущалась она.– Не гараж, а чёртово святилище!».

Святилище – слово, превратившее любопытство в навязчивую идею.

В семье Риккардо действовало два неукоснительных правила.

Первое – «семья превыше всего» – появилось в двадцатые годы, когда Бенитосы занялись бутлегерством [1], а деньги, особенно большие и незаконные, портят людей, и члены семьи начали, как выразился отец, крысятничать и доносить друг на друга. Подростком Риккардо спросил его, примыкала ли их семья к какой-либо мафии – к итальянской или к американской: промышлять контрабандой алкоголя, продержаться на ней до отмены Сухого закона и не попасть за решётку могли одни мафиози. Но отец отшучивался: у мафии есть омерта [2], а у Бенитосов только честное слово, так что нет, их семья никогда не была связана с мафией. Риккардо сделал вид, что поверил отцу: он не видел никакой разницы между омертой и первым правилом.

Второе правило – «помни о своих корнях» – появилось, когда первый Бенитос, обосновавшийся в Деренвиле, наказал сыну поступить так же, как когда-то поступил он сам: жениться на итальянке. Из поколения в поколение предки Риккардо возвращались на историческую родину, где выбирали супруга примерно по тому же принципу, по какому выбирают лошадь – по чистокровности. Если родственники потенциального кандидата хотя бы раз вступали в брак с представителем другой национальности, такой кандидат не рассматривался. Бенитосы тщательно проверяли родословную будущих членов семьи; их настырности в брачном вопросе позавидовали бы даже индуистские астрологи, составляющие гороскопы жениха и невесты, но однажды Бенитосы всё-таки ошиблись.