Хелен Уэкер – Голем и джинн (страница 8)

Но теперь, глядя на распростертую перед горном неподвижную фигуру своего гостя, Арбели понимал, что большие перемены неизбежны. Такое же предчувствие перемен овладело им, когда он, не достигнув еще и семи лет, услышал через открытое окно страшный крик матери, узнавшей, что ее муж погиб по дороге в Бейрут от рук бандитов. Сейчас, как и тогда, он ясно видел, как перед лицом чего-то большого и нового путаются, рвутся и меняются местами нити его жизни.

– Что это ты делаешь?

Арбели вздрогнул. Джинн лежал по-прежнему неподвижно, но глаза его были открыты. Интересно, давно ли он наблюдает за ним?

– Лужу чайник, – ответил мастер. – Хозяин забыл его на огне.

Джинн наклонился к чайнику.

– А что это за металл? – спросил он.

– Тут два металла, – объяснил Арбели. – Сталь, покрытая оловом. – Он нашел на столе кусочек металла и протянул его Джинну, указав на слои: – Видишь? Олово, сталь, олово. Олово слишком мягкое, чтобы использовать его в чистом виде, а сталь ржавеет. Но если использовать их вместе, металл получится прочным и гибким.

– Понятно. Ловко придумано. – Он сел на полу и протянул руку к чайнику. – Можно мне попробовать?

Арбели протянул ему чайник, и Джинн внимательно осмотрел его, крепко держа в руках, которые давно уже перестали дрожать.

– Наверное, главная сложность в том, чтобы сделать края заплатки как можно тоньше, но при этом не обнажить сталь, – задумчиво произнес он.

– Да, именно так, – подтвердил удивленный Арбели.

Джинн положил руку на дно чайника, подержал так немного, а потом начал осторожно тереть края заплатки. На глазах пораженного Арбели ее очертания начали исчезать.

Когда гость вернул ему чайник, его донышко выглядело совершенно как новое.

– У меня есть к тебе предложение, – сказал Джинн.

В пустыне весенние дожди начинаются без предупреждения. Наутро после того, как Джинн расстался с караваном около Гуты, небо покрылось тучами и на землю упали сначала первые робкие капли, а потом хлынул настоящий ливень. Пересохшие русла рек и канавы наполнились водой. Джинн смотрел на дождь, струящийся по стенам его дворца, и злился. Прямо с утра он собирался отправиться в поселение джиннов, а теперь ему придется ждать.

Он бесцельно бродил по комнатам, изучал золотые и серебряные узоры на стенах, кое-где вносил ненужные изменения. Мысленно он все еще шел за караваном, прислушивался к чужим разговорам, приглядывался к жестам. Он вспоминал песню старого погонщика о бедуинах. Неужели ее герои действительно были так храбры, а их женщины так прекрасны? Или все они существовали лишь в старых полузабытых легендах?

Три дня дождь то затихал, то усиливался снова, и три дня Джинн провел в вынужденном заточении, приводившем его в бешенство. Будь он свободен, он бы, наверное, понесся к самому краю земли, чтобы усталость прогнала из головы все мысли о мире людей. Или, как собирался, отправился бы в поселение джиннов, где прошла его юность. Но когда тучи отдали земле всю накопившуюся в них влагу и Джинн смог выйти наружу в чисто вымытый мир, он обнаружил, что все мысли о возвращении к сородичам испарились вместе с дождем.

3

Голему хватило нескольких часов в Нью-Йорке, чтобы затосковать по относительной тишине и спокойствию на пароходе. Шум на улицах стоял немыслимый, а еще худший гвалт царил у нее в голове. Поначалу он почти парализовал ее, и она в ужасе забилась под какой-то навес, но и там ее настигали горестные мысли уличных торговцев и мальчишек-газетчиков, звучащие даже громче, чем их пронзительные голоса: пора платить за квартиру, отец поколотит меня, ради бога, кто-нибудь, купите эту капусту, пока она совсем не испортилась. Ей хотелось зажать уши руками. Если бы у нее были деньги, она раздала бы их все только для того, чтобы утих этот шум.

Прохожие удивленно оглядывались, замечая ее грязное платье, нелепую мужскую куртку и испуганный взгляд. Женщины хмурились, некоторые мужчины ухмылялись. Один из них, сильно пьяный, подмигнул ей и приблизился. Его мысли были затуманены похотью, а она, к своему удивлению, вдруг поняла, что существует желание, которое ей совсем не хочется исполнять. Она брезгливо отпрянула от него, побежала через дорогу и едва не попала под трамвай, вывернувший из-за угла. Проклятия водителя еще долго летели ей вслед.

Несколько часов она бесцельно бродила по улицам, на перекрестках поворачивала, не запоминая дороги. День был жаркий и влажный, и город удушающе вонял смесью навоза и гниющего мусора. Ее платье совсем высохло, и речной ил отваливался от него хлопьями. Прохожие задыхались от жары, и ее теплая шерстяная куртка выглядела несуразно. Ей и самой было жарко, но она не очень страдала от этого – просто движения стали замедленными, словно она опять брела под водой.

Все вокруг было новым, непонятным и как будто бесконечным. Она была потрясена и напугана, но неуемное любопытство оказалось сильнее страха и гнало ее все дальше. Она заглянула в мясную лавку, пытаясь понять, что означают эти ощипанные птицы, связки сосисок и свисающие с крюков продолговатые красные туши. Мясник заметил женщину и двинулся было в ее сторону, но она коротко улыбнулась ему и поспешила прочь. Мысли прохожих роились у нее в голове, но она не находила в них ответов – одни вопросы. Например, почему им всем так нужны деньги? И вообще, что такое деньги? Она думала, это просто монеты, передаваемые из рук в руки, но они так часто присутствовали в чужих мыслях, смешанные с желаниями, страхами и надеждами, что она заподозрила тут какую-то тайну, в которой еще предстояло разобраться.

Переплетение улиц привело ее в более респектабельный район, где в витринах магазинов были выставлены платья и туфли, шляпы и украшения. Перед витриной модной лавки она остановилась, чтобы поглазеть на огромную немыслимую шляпу, красующуюся на специальной подставке: широкая лента вдоль тульи была украшена блестящей сеткой, искусственными цветами и гигантским страусовым пером. Словно зачарованная, она наклонилась поближе к витрине, положила на нее руку, и тонкое стекло вдруг разлетелось вдребезги.

Спасаясь от града осколков, она отскочила к краю тротуара. В магазине две хорошо одетые женщины с ужасом смотрели на нее, прижимая ладони ко рту.

– Простите, – прошептала Голем и побежала.

Теперь она испугалась по-настоящему и неслась по переулкам и оживленным улицам, стараясь только не врезаться во встречных прохожих. Одни кварталы сменяли другие, и все они были разными. Неопрятного вида покупатели и сердитые торговцы обменивались оскорблениями на дюжине разных языков. Мальчишки, еще недавно игравшие на тротуаре в мяч, и малолетние чистильщики обуви, зажавшие под мышкой свои орудия труда, спешили домой и мечтали о вкусном ужине.

Обилие новых впечатлений притупляло ее чувства и туманило мысли. Она шла на восток, куда указывали сгущающиеся тени, и скоро оказалась в районе, непохожем на соседние: здесь не было такого хаоса на улицах и люди казались более степенными. Продавцы опускали маркизы над окнами и запирали свои магазины. Бородатые мужчины парами ходили по тротуарам и о чем-то серьезно беседовали. Женщины, остановившись на углу, болтали с товарками; в руках у них были перевязанные бечевкой пакеты, а за подолы цеплялись дети. Все они говорили на том же языке, на котором она разговаривала с Ротфельдом и который знала с того момента, как впервые открыла глаза. После сегодняшней круговерти языков и слов услышать его снова было приятно.

Женщина замедлила шаг и огляделась. Она стояла у крыльца высокого дома. Весь день ей попадались на глаза мужчины и женщины, старые и молодые, сидящие на точно таких же ступенях. Она подобрала юбку и села. Нагретый за день камень был еще теплым. Она разглядывала лица входящих и выходящих людей. Они шли погруженные в себя, ничего не замечая вокруг, измученные и отрешенные. Начали возвращаться с работы мужчины с печатью усталости на лицах и с голодом в животах. Из их мыслей она знала все о блюдах, ожидающих их дома: толстые куски черного хлеба, намазанные смальцем, селедка и маринованные огурцы, кружки водянистого пива. Знала об их надеждах на прохладный ветерок и хороший ночной отдых.

Одиночество, будто физическая усталость, обволакивало женщину и вытягивало из нее силы. Она понимала, что не может сидеть на крыльце вечно и рано или поздно должна будет уйти, но пока ей казалось проще оставаться здесь. Она положила голову на кирпичную балюстраду. Пара маленьких коричневых птичек прыгала в пыли у самого крыльца, нисколько не опасаясь проходящих мимо ног. Одна из них вспорхнула на ступеньку и оказалась совсем рядом. Несколько раз острым клювиком она ударила теплый камень, а потом неожиданно подскочила и села Голему на колено.

Женщина удивилась, но осталась неподвижной; птичка прыгала по ее бедру, склевывая с юбки остатки речного ила. Маленькие коготки царапали кожу через тонкую ткань. Очень, очень медленно женщина протянула руку, и птичка села ей на ладонь. Другой рукой она осторожно погладила мягкие перышки у нее на спинке, почувствовала, как бьется крошечное сердечко. Женщина улыбнулась, а птичка наклонила голову набок и посмотрела на нее круглым немигающим взглядом, а потом несколько раз клюнула ее пальцы, будто они были просто кусками земли. Еще несколько секунд они рассматривали друг друга, а потом птичка улетела.