Хелен Кир – Малера (страница 9)
— Мот… пожалуйста… я не могу, — это весь бессвязный набор на данный момент.
Я готова зареветь, только бы не рвать отношения даже на непродолжительное время. Наплевать на все. Подрываюсь к Матвею и стаскиваю его на землю. Сажусь на колени и что есть сил стискиваю руками. Обнимаю и утыкаюсь в шею. Зажимаю руками все крепче и крепче.
Не знаю, что это, но понимаю, что если оттолкнет, то умру сразу.
Мот сначала сидит неподвижно, но, когда моя горячая слезинка катится по его коже, дергается и ответно обвивает мою спину. Успокаивающе шепчет разную ерунду и тихо покачивает. Не замечаю времени сколько реву, просто сижу и сжимаюсь от жалости к себе, к нам. И все равно в моих раскиселенных мыслях отгораживаю себя от самого главного. Начисто игнорю причину такого поворота событий.
— Матве-е-е-й, давай все будет как прежде!
Он резко ссаживает меня с коленей и отодвигается. Злой, взъерошенный, мечущийся. Он так возмущенно смотрит на меня, что надежды разбиваются вхлам. Хватается руками за подлокотники и наклоняется вперед. Яркая синь режет мое сознание надвигающимся штормом.
— Нет!
— Да почему? — туплю нещадно, но бессознательно пытаюсь отодвинуть наш конец.
— Ты… блядь… Как можно так тупорылить? — взрывается он — Ты слепая? Я хочу тебя! Теперь я тебя хочу! Сейчас! Ты же не дура, все сечешь! И Макса твоего отпиздил уже! Подумай за что на самом деле!
Произнесенный запрет сбивает меня с ног, валит на траву. Кружка падает и разливается чай, обжигает мне ноги. А я не чувствую. Я сейчас ничего не чувствую. На моей коже ярким клеймом горят его слова. Жаркие, преступные, пекущие. Мое горло пересыхает. Язык за одно мгновение становится опухшим и шершавым. Я словно отекаю, внутри становлюсь просто недоделанным желе. Он сказал…
— Лер, прости. Я… мне тоже нелегко. И я понимаю, как все выглядит, но… — тяжело сглатывает — ничего не могу поделать.
— Когда? — формирую вопрос во вспухший мозгах.
— Что когда?
— Когда это началось?
— Фотки помнишь? Присылала в этом году, — листает телефон. — Вот.
Пока он перебирает кадры, удивляюсь как же много я ему их отправляла. Но это нормально, я же всегда так делала. Хотя признаю, в этом году переборщила. Он выбирает одну и увеличивает. Осень. Я, зарывшись в разноцветные листья, всматриваюсь в объектив. Взгляд шальной, завлекающий. Мне кажется, я тут даже постарше выгляжу, чем есть на самом деле. Мои волосы треплет ветер, разбрасывает их за моей спиной. В кадре они даже не все легли на спину. Помню, как сразу отправила Моту, приписав что-то смешное.
— И что только с фотки расперло?
— Нет… Да… А когда приехал, то… Лер, я прошу тебя не обижайся, но это есть… Я себя знаю.
— У тебя Вика! — пытаюсь поставить его на место.
— Ну да. Вика. Я и забыл! — усмехается он.
— Может рассосется? — с надеждой спрашиваю в последний раз.
Он качает головой и вздыхает.
— Если бы ты знала, что сейчас в моей башке, то убежала и не общалась бы. Занесла в черный список. Понимаешь? — выпаливает сердито — Мне и сейчас хоть руки связывай.
Отодвигаюсь на всякий случай подальше. Не потому, что боюсь, нет. Я сейчас это только себе скажу, Мот знать не должен. Сейчас… Из каши эмоций, сбрендивший мыслей и общей ненормальной тряски тела выползает одно — я хочу почувствовать еще раз его губы — и закрываю эту крамолу в себе на ключ, запираю за семь замков! Хода нет. Все! Все!!!
— Хорошо.
— В смысле?
— Мы не будем общаться столько, сколько ты захочешь, — надо пресекать сразу, как бы больно не было. И пока еще не горит у обоих ярким, можно еще все спасти.
Мот сдержанно кивает и отворачивается. Сидит так некоторое время и хрен пойми, что выражает. Вроде бы и спокойный, но в то же время скрученный как пружина, того и смотри рванет. Но мне и самой не легче. Пока молчим, анализирую ситуацию. И ни черта в ней хорошего нет.
Как нам теперь? Ведь очень странно, когда знаешь человека всю жизнь и потом получаешь вот такое признание. Я знаю его! И, к сожалению, очень хорошо. Классный, что говорить. Но, да какое тут «но». Не могу сама себе объяснить, как действовать дальше. Ну не пообщаемся мы сколько-то и как быть дальше? А если не пройдет? И у меня тоже не пройдет, как быть? Нет пока ответа.
— Лер, — зовет Мот, разбивая мои мысли. Поднимаю голову и ловлю его взгляд. С нескрываемым больным любопытством смотрит. — А ты?
— Нет, — вру напропалую.
— С Максом своим останешься? — прищуривает глаза.
— Как и ты с Викой, — резко отвечаю. — Она же приедет. Мне, кстати, на день рождения можно прийти будет? Или запрет?
— Ты что несешь? — рявкает он. — Конечно, придешь.
— Спасибо, — язвлю в ответ.
— Прости. Простишь?
— Угу.
— Ле-е-е-р.
Позади нас раздается топот ног.
— Че свалили, отчепенцы? — рявкает Молот слишком близко от моего уха так, что подскакиваю.
Синхронно обернувшись назад, видим, как ребята толпой идут назад. Молот пришел первым. Радостный, счастливый и беззаботный. Трясет на меня капли с себя, выкрикивает разную ерунду. Натужно улыбаюсь и что-то бормочу в ответ. Остальные подтягиваются и рассаживаются.
Ребята тихо переговариваются и обсуждают дальнейший план действий. А мне уже ничего не хочется. Вижу, как Соня, виляя бедрами и кокетливо улыбаясь, бредет к Матвею. Они коротко говорят. На вопросительно-соблазнительную интонацию девушки, Матвей утвердительно кивает.
Тьфу! Кобель. Бесит эта вешалка. И Филатов лыбится ей как… как… козел! Мне-то так не сверкал. Позади нас раздается визг тормозов. Рядом с юзом останавливается тачка Макса. Он выходит с поджатыми губами и, не глядя ни на кого, пилит ко мне. Зовет уехать и я соглашаюсь. Пусть Матвей дальше свой член к Сонечке пристраивает. Не хочу на это смотреть.
Собрав вещи и, попрощавшись со всеми, иду к машине Макса.
— Лер! — оклик Мота раскалывает воздух. Оборачиваюсь. — Пока.
Он что, злится? Ну да. Видно же. Ну так значит так. Киваю ему на прощание и отчаливаю в полнейшем раздрае. Обняв Соньку, Филатов сверлит взглядом нас. Что же такое творится? Я не хочу… Но я не могу… Мой мир перевернулся. Матвей его поставил с ног на голову. В один момент. Раз и все! И я теперь все по-другому на все реагирую.
Или нет? Да. Нет. Не знаю!
8
— Сын, вернись. Подойди ко мне на минуту, — подхожу к маме. — Подержи, — сует мне в руки блендер.
Держу аккуратно, смотрю чтобы с венчика не накапало на пол. Сегодня мама готовит сама. На кухне разгром.
— Что происходит у нас?
— Давай мне теперь. Вот возьми, — хватаю глубокую миску с фруктами. — Чисти черешню и клубнику.
Так, ясно. Не отвертеться. Намечается большая готовка. Мне делать пока нечего, поэтому помогу без проблем. Пока чищу, наблюдаю за матерью. Если бы можно было дать супер-звание, она бы его с легкостью заслужила. Лучшая. Умница. Красавица.
Ей всего ничего, сорок два только. Выглядит как девчонка. Батя тащится от нее. Я ж вижу. Одно время посвятил ей целый альбом. Так и назвал «Живу тобой». Сейчас он уже не поет, ну если только в семейном кругу. Продюсер. Работает со своими подопечными. Талантов особо мне от бати не досталось, так средне-статистически если только. Пою неплохо, играю норм, но до отца не допрыгнуть. Да и не надо мне. Другая профсреда поглотила, программирование. Такие дела.
— Почистил?
— Да, ма. Помочь что-то еще?
— Не рассчитывай свалить по-быстрому, — грозит пальцем. — Вот белки, взбивай.
Не то что я могу готовить, но маму не могу бросить. Остаюсь с ней, помогаю.
— Что за свалка у нас тут? Могли бы и поужинать в ресторане где-нибудь. За каким фигом убиваешься? Ма?
— Но-но! Свалка! Сегодня в гости придут все Архаровы. Вот я и готовлю.
Охуенная новость. Я как-то с некоторых пор не очень готов проводить с ними время.
— Все? — может повезет и Лерки не будет.
— Все. А что тебя удивляет? — поднимает брови мама. — Вы, по-моему, с Леруней пару раз только и виделись. Раньше не растащить было, словно попугаи-неразлучники. Что случилось у вас?
Да уж, случилось. Ничего не говорю, но тихо матерюсь под нос сам себе.
— Что ты говоришь? Не слышу.