Хелен Кир – Измена. Я лучше чем она (страница 2)
— Дина, — теряю терпение. — Это ты не будешь, но кое кто очень даже будет. Мне это ни к чему. Корпорация не должна быть ослаблена слухами и дележом. Ты хотя бы представляешь как в прессе освещать будут развод? Мамаша меркантильная твоя постарается. Придется подождать еще некоторое время.
Она опускается в кресло и закрывает лицо руками. Пока плачет, смотрю. Красивая породистая девка, что тут скажешь, но у меня нигде не откликается. Возможно, встретив ее в других обстоятельствах, зацепила бы. Возможно даже очень.
Стройная, даже скорее худая. Брюнетка с пухлыми губами, очаровательной улыбкой, чарующим голосом. Я же не слепой, вижу, как мужики смотрят. Бошки, блядь, сворачивают, после их слюней, что на Дину роняют, можно клининг вызывать. Только мне плевать.
Сама мысль о том, что мне ее навязали, костью в глотке каждый раз застревает. Не могу смириться. Мне, которому можно все, обрезали крылья. Просили отнестись к браку, как к очередному бизнес-проекту. Отец умолял согласиться, расписывал перспективы гребаной многоходовки. Единственное утешение, что мы все-таки вышли на европейскую арену, заявили о себе, как надежные партнеры.
— Давид, давай хотя бы раз поговорим откровенно. Только раз, прошу тебя.
А что изменится, милая? Но отказать в такой малости совсем тварью оказаться. Будто ей мало, что вытащила меня из отеля. Кстати, не только оттуда, как терпения хватает не знаю.
— Говори.
Стягиваю пиджак, швыряю на кресло и наливаю себе еще дозу. Так будет легче.
Дина задумчиво перебивает пряди. Сегодня я смотрю на нее дольше, чем обычно. Не беглым взглядом скольжу, как всегда, а именно смотрю, наблюдаю. Красивая. Отмечаю, как факт и только. Сродни дорогой элитной тачке ценник вешаю. Вопрос в том, что в душе понимаю — моя жена еще и умная. Не каждой бабе дано, а эта…
Ни одной истерики, ни единого прилюдного выяснения отношения. Она в ситуации с Завадской держалась как королева. Униженная женщина растоптала выигравшую соперницу по всем направлениям. Может зря я с ней так, хрен понимаю. Сегодня все в другом свете открывается. Но договор же был, что я веду по-прежнему своевольную жизнь, которой жил все время и Дина согласилась, так что виноватым себя не чувствую. Я без вседозволенности никто. Что хочу, то ворочу.
— Мне бы хотелось, чтобы ты перестал открыто появляться в обществе со своими постельными партнершами.
Она решительно поднимает взгляд, в котором загорается пламя. Первый раз за год открыто противостоит. Даже интересно, что дальше.
— Серьезно? Ты будешь мне указывать что делать?
— Пока прошу, Давид.
— Я живу, как хочу, Дина. Разве не помнишь, что оговорили с самого начала наш брак и действия?
— Помню, но мне надоело, что на каждом углу обсуждают нашу жизнь. И пострадавшая сторона я, не ты! Считаешь это нормальным? Я не вещь, Давид. И у меня есть чувства.
— Ты вещь, — отпиваю коньяк, наливаясь первой вспышкой раздражения. — Дорогая витрина. Немая покорная безделушка. Потерпишь еще.
— В таком случает я тоже заведу любовника.
Никто не имеет право диктовать мне свою волю. Убью! Гнев заливает с ног до головы.
Любовника ей… Сейчас устрою.
Потеря контроля самое страшное, что может произойти и я лишаюсь его. Наваливается вторая реальность происходящего, что не в силах держать. Все плывет и смазывается в мутную картинку. Прихожу в себя, когда жена начинает дергаться в моих руках.
Смаргиваю туман.
Не понимаю, как так вышло, что прижал Дину к дивану и почти навалился. Она со страхом смотрит в мое перекошенное лицо, пытается отцепить руки. Я же сильно встряхиваю и прижимаюсь лицом к ней. Шиплю прямо в губы, которые никогда не целовал.
— При первой попытке потрахаться с любовником, на куски порежу и скормлю собакам.
— Подавятся. И ты вместе с ними.
Сверкает глазами настолько ярко, что слепну. Свирепо высказывает накопленную горечь, впервые борется. Извернувшись, залепляет мне звонкую пощечину.
Зараза, сука!
В животе проходит свирепая вспышка. Заламываю руку назад. Дина все еще выговаривает, отчаянно вырываясь из моих тисков. Не слышу. Все мимо. Лишь только прижимаю большой палец к ее губам и стираю злые слова, сыплющиеся с губ, одним движением.
Глава 3
— Дина, как ты могла не вернуться? — мать возмущенно выговаривает претензии.
— Прекрати, — морщусь, запахиваю шелковый халат плотнее.
Холодная скользкая ткань лишь раздражает. Ни тепла, ни уюта. Мне бы в махровый завернуться, но нельзя. Я всегда должна быть на высоте. Даже если в три ночи разбудить, то обязана выглядеть как утренняя фея.
— Подколи лоб. Наследственность бабкина ужасная, уже морщины появляются. Ужас!
— Мам! Нет ничего, что ты городишь. Мы одни. Можно наедине поговорить по-человечески? Без акцентации внимания на внешность. Свет клином на ботоксе не сошелся! — Тихо говорю, надеясь, что поймет.
Она презрительно фыркает.
— Где Давид?
— Спит.
— Ясно.
Дернув плечами, сбрасывает накидку из шиншиллы, швыряет дорогущий кусок меха в кресло. Поправляет прическу, укладывает волосок к волоску. Проверив макияж, аккуратно присаживается на край стула, опасаясь помять безупречные складки платья.
— Кофе?
— Вредно, — отмахивается она. — Чай.
Разливаю в тончайший фарфор Империал. Пододвинув матери напиток, усаживаюсь напротив. Молчим. Знаю зачем пришла, поэтому готовлюсь заранее к тяжелому разговору.
Мать словно с вручения Оскара явилась. Безукоризненная. В свои сорок пять выглядит отменно. Утонченная, женственная, очаровательная. Всю жизнь идет по головам ради достижения цели. Остановить ее сродни встать поперек стихии. Сметет и не заметит. Она вообще кроме своего окружения снобов не хочет замечать обычную жизнь. Для Аделины Дорониной существуют только высшее общество, о классе ниже она ничего не знает и знать не хочет.
— Очень крепкий, — отодвигает чашку. — Завари заново.
Не хочу спорить. У меня нет сил на пререкания. Да и кто позволит спорить? Лучше промолчать. Заново колдую над чаем. Оттягиваю время, очень медленно все делаю.
— Пробуй.
Отпивает глоток и одобрительно кивает. Мне совсем не хочется разговаривать. Я была бы рада, если бы она ушла, но этому не бывать. Ведь не за тем маман почтила меня своим присутствием.
— Неплохо. Дина, ты не задумывалась о ребенке? Нам с папой кажется, что тебе нужно забеременеть.
— Издеваешься? — слово вылетает быстрее, чем успеваю захлопнуть рот.
Мать невинно хлопает глазами и пожимает плечами. Горько усмехаюсь, неужели совесть совсем потеряла. Она же копия Руфь Бьюкейтер! Та тоже нисколько не сомневаясь продала свою единственную дочь богатому мужику.
Мать с отцом принесли меня в жертву как овцу на закланье. Я правда и теперь не понимаю, что могло заставить Давида согласиться на вынужденный брак. Он при всех недостатках сильный, волевой человек. Занимает ведущее место в бизнес-элите. Барский обладает огромной властью в неполные двадцать шесть лет, но, однако о разводе при нашей жизни речи не идет. Я не знаю, что происходит между нашими семьями, мне никто не говорил об этом. Не считали нужным посвятить в настоящие дела. Озвучили дурацкий повод, что отец Барского готов помочь в обмен на брак Давы со мной.
— Помолчи, неблагодарная, — мать редкий раз теряет лицо, но сейчас именно этот злосчастный момент. Она смертельно бледнеет и через паузу выговаривает. — Дрянь! Мужика в койку не можешь уложить! На что ты вообще способна!
— Замолчи, мать! — шиплю в ответ. — Не лезь.
— Нет, ты выслушаешь, — пристукивает ладонью, звеня кольцами. — Ты сама виновата, что Давид бегает по женщинам. Посмотри на него. Он видный мужчина. Держать такого на коротком поводке трудно. А ты? Вечно хмурая, настроения нет. Живешь будто тебе глаза завязали. Чего тебе не хватает? Отправляйся на курорт, подлечи нервы. Вернись бодрой, улыбчивой и начни наконец соблазнять мужа. Вам нужен ребенок. Это укрепит брак.
Несправедливые слова задевают за живое. Как она смеет? Как язык не отнялся после ужасного лицемерия?
— Вы принесли меня в жертву, спасая положение в обществе, которым ты дорожишь больше всего на свете, — потеряв лицо, выговариваю наболевшее. — Вы, не сомневаясь, положили на алтарь мою жизнь! Ради себя!
Мать удивленно смотрит. Кажется ее веселит мой порыв, но отступать я не намерена. Сумбур чувств раздирает меня надвое. Руки в замок, глаза прикрываю и переживаю очередной шквал в душе.
Когда поняла, что влюбилась в ненавистного тирана, отложила побег на потом. Я грезила, что наша жизнь наладится, обретет смысл. Мне стыдно признавать, что я мечтаю о собственном муже. Да, я его безумно люблю. Терплю унижения, измены. Только это мой стыд, а не чей-то. Осуждать меня не нужно. Хотя кому это делать, Боже мой. Ведь никто не знает о моем помешательстве.
— Что ты говоришь?!
— Разве не так? — в запале задыхаюсь. — Для тебя потерять деньги смерти подобно. Зачем отец стал у руля собственной кампании? Зачем уволил команду, которая впахивала на него всю жизнь, приносила огромные доходы? Или думаешь не знаю, что папенька бездарь? Что наследие деда только Родионов держал? Что сделал отец? Уволил! И что в итоге? Вы продали меня!
— Заткнись!
Лицо матери идет бурыми пятнами. Я попала в цель. Но я не все сказала. Как только собираюсь разразиться бурной речью и высказать ей все, замечаю фальшивую улыбку матери. Она машет надушенной лапкой, приторно расточая ваниль в воздухе.