Хелен Кир – Измена. Ты выбрал не меня (страница 42)

— Что вы здесь делаете? — истерично спрашивает.

Пытается сохранить привычный снобизм и высокомерие, но явственно видно, как Антон Аркадьевич выводит его из себя одним лишь видом. Видимо, он рассчитывал увидеть здесь полумертвого недееспособного старика, но никак не старого Акелу.

— Промахнулся? Думал, я умер? Или мозги мне отшибло? Ошибся … Часа на два. Дочь, — зовет мать Стаса, — подойди.

Женщина, смертельно побледнев, медленно идет. По мере приближения слезы катятся из глаз, не переставая. Я на них стараюсь не смотреть, очень сильно переживаю за Стаса, что стоит прямо за дедом.

Господи, как он смотрит на мать. Сколько боли в его глазах, сколько бессилия.

— Папа, — падает перед ним на колени и кладет на них голову.

Старик заносит над макушкой дочери кисть. Кожа будто пергаментная, пересеченная жилами и синюшными исколотыми венами. То есть на сгибе они сгорели, колоть лекарство больше некуда. Секунду он еще раздумывает и потом кладет руку на волосы дочери.

Тяжелый высвист из груди моего Стаса долетает до меня со всей явственностью. Ему горько и больно. Броситься бы на шею и гладить по голове, как маленького, но я не могу. Нельзя вмешиваться.

— Дочь, подпиши. Давай бумаги, — еле слышно шепчет доверенному лицу, — ты должна. В пользу будущего моего внука. Ты же будешь благоразумной?

— Пап, прости, — шепчет она, — прости, что спряталась здесь. Я подпишу. Конечно, я все подпишу. Где?

Слепо заносит ручку и роняет тут же, потому что Демидов-старший бросается к нам и пытается схватить маму Стаса.

— Нет, сука, ты не подпишешь! Это мое! Тут все мое!!! Мне это нужно, не вам. Я создам гениальный центр!

Он ненормальный, просто сумасшедший. Я только примерно понимаю, о чем речь, но уверена в одном — Николай Владимирович помешался. На губах серая пена и бешено вращающиеся синеватые белки. Он обезумел окончательно.

— Отойди от нее, — Стас перемахивает через стулья, стремглав бежит к матери и оттаскивает безумца. — Убью! Я тебя сейчас придушу, урод.

Опрокидывает отца и начинает его душить. Оглушительно заорав, бросаюсь в самую гущу. Ему нельзя, посадят же. Стас под залогом на свободе, любой чих упечет назад.

Повисаю на спине и мгновенно отскакиваю, буквально подкинутая в воздух, зависаю в пространстве и снова цепляюсь за Стаса руками и ногами. Умоляю остановиться, несу все, что в голову приходит, а у самой сердце кровью обливается.

— Ну что вы стоите? — с ненавистью ору людям, что пришли с Демидовым-старшим. — Оттаскивайте!

Нас так и разнимают, я повисаю у Стаса за спиной обезьяной, будто приклеили. Он дышит, как загнанный зверь, я же успокаивающе-истерично шепчу слова прямо в ухо. Его отец по-прежнему верещит, потеряв всякий стыд. Что он несет? Про каких идеальных людей говорит, про деньги, медицинскую империю, что за бред? Как его вообще с расшатанной психикой столько лет на высоком посту держали?

Постепенно шум глохнет.

— Стас, — шелестит Антон Аркадьевич, — подойди.

Так и не отпуская мою руку, подходит вместе со мной. Приходится сесть с ним около коляски. Стыдно немного, словно я какой подкидыш и лезу туда, где не место, но он и не думает выпускать меня.

— Дед? — взвинченный голос немного гасится.

— Все … Твое … Там … Дальше скажут …

— Дед! Ты чего, дед?

Ста хватает его за руку и заглядывает в смертельно уставшие глаза. Я же давлю рыдания. Антону Аркадьевичу уже не помочь, ему больно. Ему очень больно и плохо.

— Ты подписала, тварь недееспособная, а? Я тебя уничтожу! Я вас всех... И мне ничего не будет, как не было все это время. Я вас всех! Всех!!

— Заткнись! — наплевав на все, орет Стас. — Выведите его отсюда!

— А ты сгниешь в тюрьме. И Соболь твой не поможет. Я всех купил! Мое слово важнее, оно дороже. Прокуратура жрет с моей руки, так что бракованный отпрыск, зря пошел против меня. Сгною! Никто не поможет. Все прогнуться, дело на контроле у Басова, а он столько взял, что никто тебе не поможет. Уничтожу!

— Завались, придурок. Я сказал, убрать эту шваль отсюда.

— Стас! Оставь. Не трогай его.

Голоса смешиваются в страшную какофонию. Будто у симфонического оркестра вдруг расстроились одновременно все инструменты. Выкрики, угрозы. Скрипы. Посторонние шумы. Я как в бредовом сне мечусь и пытаюсь вынырнуть, глотнуть свежего воздуха.

— Вызовите реанимацию, — кричит Стас, — скорее. Деда нужно срочно везти.

В суматохе замечаю, что папаша Демидова пропал. Беспокойно оглядываюсь по сторонам и даже в холл выбегаю. Никого нет. Бегу назад и словно споткнувшись останавливаюсь. Увели его приспешники, успел улизнуть, да и черт с ним.

У меня в кармане просвечивает экран телефона. Достаю и обнаруживаю, что я все записала. Удалось! Мне удалось, молилась, чтобы сработало. Осторожно сохраняю все в папку. Пригодится безусловно.

На входе наталкиваюсь на носилки. Врачи спешно грузят Антона Аркадьевича в реанимационную машину. Позади стоит Стас и обнимает безутешную мать.

— Лена, — зовет он. — Стань рядом со мной. Пожалуйста.

Обнимает сразу же. Я все понимаю. Разговорами не тревожу. Это не день, ад кромешный. Хоть бы не рехнуться в нем.

— Стас, — рядом доверенное лицо деда, — надо начинать изучать вот это, — протягивает подписанные документы. — Так велел Антон. Поехали, потом погорюете.

Глава 49

На лицо попадают первые снежинки. Подставляю под них лицо и ловлю. Прикрывая глаза, пытаюсь прочувствовать как они тают на лице. Мне почему-то очень тепло.

— Слушаю, мам.

— Лена, ты не собираешься приехать. Тебя так давно не было.

Раздумываю, что ответить. Вот я вроде взрослая, да? Так почему тогда так обидно?

Ну по всем показателям не должна же проявлять недовольство, а тут ровно маленькая. Кто не совершает ошибок, скажите? Не виновата же моя мама, что влюбилась в одного, потом морочила голову другому и родила от него, а потом и вовсе предпочла молчать. Решила не посвящать меня ни во что совсем. Я работала бок о бок со своим отцом и не знала, что это он.

И Горицкий тоже хорош. Молчал, как партизан.

Взрослые люди, между прочим, а повели себя как обиженные дети.

— Приеду, мам. Чуть позже. Сейчас никак не могу.

— Буду ждать. Все еще злишься на меня?

Закусываю губу, давлю с силой. Обижаюсь ли я? Нет, наверное. Я немного отупела от происходящего и сейчас мечтаю лишь об одном, чтобы Стаса оставили в покое. События последних дней кувырком, думать особо некогда и обижаться тоже.

— Приеду, как только смогу.

— Ладно, — уныло соглашается.

Мы замолкаем. Бессильно топаю ногой и сжимаю корпус телефона. Что она хочет? Жалеть нет сил, правда. Устала я. Правда устала.

— Мне пора, мам. Я позвоню, — заканчиваю первой тягостный разговор.

Она тяжело вздыхает и отсоединяется.

Отхожу дальше, разгребаю на лавочке снег, очищаю место и забираюсь с ногами. Щурюсь от снега, продолжаю пить остывший кофе. Н-да, надо с мамой как-то налаживать. Слишком она ранимая, так недалеко и в себя уйти недолго. Она у меня к трудностям не приспособлена.

Сегодня мы едем к деду. Там как раз должны установить новый памятник. Стас заказал мраморную черную плиту. Жаль Антона Аркадьевича, но, к сожалению, он в сознание больше не вернулся. Умер в больнице.

Мощный был человек, но никто не вечен. Особенно с такой коварной болячкой. Стас держится, а с его мамой не очень ситуация. Она по-прежнему остается в пансионате. Ей там безопаснее, да и Стас настоял, чтобы она пока не покидала его, пока все не закончится.

— Издеваешься, Лен?

Подскакиваю над лавкой, неловко взмахиваю руками, но меня ловят.

Стас подхватывает и ставит на ноги. Изгибаюсь, выбрасываю помятый стакан в урну, иначе испачкаю.

— Напугал.

— Сколько раз просить, не сиди на холодном, — обхватывает мое лицо руками и целует в губы. — Зачем нам лишние проблемы. Почему не в машине ждешь?

Пожимаю плечами. Не хочу я там сидеть, не нравится. Лучше здесь на воздухе. Мне так было легче ждать. Двери лучше видно, кто входит и выходит.

Прижимаюсь щекой к груди, прячусь в руках Демидова. Он с готовностью обхватывает и гладит. Самое любимое место теперь — его объятия. Вот так.

— Что там? — трусь носом о его водолазку.