Хелен Келлер – История моей жизни. Открывая мир движениями пальцев (страница 9)

Я ощутила прилив новых сил, и душа моя словно вырвалась из оков на волю, потянувшись к миру познания и веры посредством этого ломаного, почти символического языка.

Ни один глухой ребенок, все время пытавшийся выговорить слова, которые никогда не слышал, не забудет того упоения и радости, охвативших его, когда он произнес свое первое слово. Только он сможет по-настоящему оценить восторг, с которым я разговаривала с игрушками, птицами или животными, камнями, деревьями. Или мою радость, когда Милдред откликалась на мое обращение или собаки слушались моей команды. Неизъяснимое блаженство – говорить с другими так, чтобы не требовался переводчик! Я говорила, и мои мысли вырывались на волю вместе с моими словами – те самые, которые так долго и так тщетно пытались выбраться на волю.

Конечно, за такой короткий срок я не научилась говорить по-настоящему. Я могла произносить лишь простейшие элементы речи. Мисс Фуллер и мисс Салливан понимали меня, но большинство людей не узнали бы ни одного слова из ста, произнесенных мною! И конечно, будет неправильно сказать, что, выучив эти элементы, дальше я обучилась всему сама. Если бы не гений моей учительницы, а также ее энтузиазм и настойчивость, я бы не овладела речью так хорошо. Мне приходилось заниматься день и ночь, чтобы меня поняли хотя бы мои близкие. К тому же мне постоянно была необходима мисс Салливан, чтобы она помогала мне четко артикулировать каждый звук и по-разному их сочетать. Даже сейчас она каждый день указывает мне на неправильное произношение.

Все учителя глухих знают, какой это мучительный труд. Я пользовалась руками, чтобы уловить движения рта, вибрации горла и выражение лица в каждом отдельном случае, причем очень часто осязание ошибалось. И тогда мне приходилось часами повторять слова или предложения, пока я не начинала правильно звучать. Я должна была практиковаться постоянно. Нередко меня охватывали усталость и уныние, но в следующий момент мысль о том, что скоро я вернусь домой и покажу своим родным, чему мне удалось научиться, подгоняла меня. Я ярко воображала себе их радость от моих успехов. «Теперь моя сестренка меня поймет!» – эта мысль была сильнее всех препятствий. Я вновь и вновь повторяла: «Я больше не молчу!» Меня изумляло, насколько легче было говорить, а не рисовать знаки пальцами. Тогда я перестала пользоваться ручной азбукой, лишь мисс Салливан и некоторые друзья продолжали использовать ее в беседах со мной, потому что она была более удобной и быстрой, чем чтение по губам.

Пожалуй, нужно рассказать о технике пользования ручной азбукой, потому что она озадачивает людей, редко общающихся с нами. Тот, кто читает мне или говорит со мной, рисует знаки-буквы у меня на руке. Моя рука почти невесомо лежит на руке говорящего, чтобы не затруднять его движения. Меняющееся каждый миг положение руки так же легко ощущать, как и переводить взгляд с одной точки на другую, – насколько я могу это себе представить. Я не воспринимаю каждую букву отдельно, как вы не рассматриваете отдельно каждую букву при чтении. Постоянная практика делает пальцы чрезвычайно подвижными и гибкими, так что некоторые мои друзья пишут на руке так же быстро, как печатает хорошая машинистка. И подобная передача слов по буквам не более осознанна, чем при обычном письме.

Возвращение домой после обучения стало счастливейшим из всех счастливых моментов. Весь путь обратно я не смолкала ни на минуту, общаясь с мисс Салливан, совершенствуясь до последней минуты. Не успела я оглянуться, как поезд остановился на станции Таскамбия, где на платформе собралась вся моя семья. Глаза мои и теперь наполняются слезами, когда я вспоминаю, как прижала меня к себе матушка, дрожащая от радости, как она буквально впитывала каждое произносимое мною слово. Маленькая Милдред, вереща от восторга, схватила меня за другую руку и поцеловала, а отец выразил свою гордость долгим молчанием. Сбылось пророчество Исайи: «Холмы и горы запоют пред вами, и деревья будут рукоплескать вам!»

Глава 14

Сказка о Царе Морозе

Зима 1892 года омрачила небосклон моего детства. На долгое время моим сердцем овладели тревоги, сомнения и страхи, а радость, казалось, ушла насовсем. Книги перестали меня интересовать, и даже сейчас воспоминания о тех ужасных днях заставляют мое сердце сжиматься.

А все из-за написанного мной маленького рассказа «Царь Мороз», который мы отослали мистеру Ананьосу в Перкинсовский институт слепых.

Я написала его в Таскамбии как раз после того, как научилась говорить. Той осенью мы задержались в Ферн-Кворри дольше обычного. Мисс Салливан описывала мне красоты поздней осени, и, возможно, эти описания воскресили в моей памяти давний рассказ, который мне когда-то прочли, а я бессознательно запомнила его, причем почти дословно. Но мне казалось, что я «выдумываю» все это сама.

Я записала эту свою выдумку. Мысли текли легко и плавно. Слова и образы вылетали из-под моих пальцев. Я выводила фразу за фразой на брайлевской доске, будучи в восторге от своего занятия. Теперь, если мысли и образы приходят ко мне без усилий, я воспринимаю это как верный признак того, что они не родились в моей голове, а попали в нее откуда-то извне. И с сожалением прогоняю этих подкидышей. Но в то время я жадно впитывала все, что читала, и даже не задумывалась об авторстве. Да и сейчас я не всегда уверена, где пролегает граница между моими чувствами и мыслями и тем, что я вычитала в книгах. Полагаю, так происходит потому, что многое я воспринимаю через чужие глаза и уши.

Когда я закончила, то тут же прочитала свой рассказ мисс Салливан. Я восторгалась наиболее красивыми выражениями и страшно сердилась, когда она прерывала меня, чтобы поправить произношение какого-либо слова. Во время обеда я прочитала сочинение всей семье, и родные были поражены моим талантом. Кто-то спросил меня, не прочла ли я это в какой-нибудь книжке. Я очень удивилась, потому что не помнила, чтобы кто-то читал мне нечто подобное. Я ответила: «О нет, это мой рассказ! Я написала его для мистера Ананьоса, ко дню его рождения».

Мне предложили заменить изначальное название «Осенние листья» на «Царь Мороз», так я и сделала. Я переписала историю и отправила ее в Бостон. Письмо на почту я несла с таким чувством, словно лечу по воздуху. Я и подумать не могла, как дорого заплачу за этот подарок.

Мистер Ананьос пришел в восторг от моего рассказа и опубликовал «Царя Мороза» в журнале института Перкинса. Счастье мое достигло необозримых высот… откуда я вскоре упала наземь. Я была в Бостоне, когда выяснилось, что существует рассказ, похожий на моего «Царя Мороза» как две капли воды: это были «Морозные феи» мисс Маргарет Кэнби, изданные еще до моего рождения в книге «Бёрди и его друзья». Рассказы почти полностью совпадали по сюжету и языку, так что стало очевидно, что моя история – плагиат.

Я испила горькую чашу разочарования до дна. Я опозорилась! Навлекла подозрения на самых моих близких людей! Как это могло произойти? Я не могла перестать думать, старалась вспомнить все, что читала до сочинения «Царя Мороза», однако ничего похожего не приходило мне на ум. Разве что стихотворение для детей «Проказы Мороза», но его я точно в своем рассказе не использовала.

Мистер Ананьос был очень расстроен, но поверил мне. Он отнесся ко мне необычайно добро и ласково, и тучи на некоторое время разошлись. Я старалась быть веселой и нарядиться к празднику дня рождения Вашингтона, который состоялся вскоре после того, как я узнала грустную новость.

Я должна была быть Церерой на маскараде, который устраивали слепые девочки. Я прекрасно помню складки своего изящного платья, осенние листья, венчавшие мою голову, злаки и плоды, которые я держала в руках… А еще гнетущее ощущение надвигающейся беды, от которого сжималось сердце даже среди веселья маскарада.

Вечером накануне праздника одна из учительниц института Перкинса спросила меня насчет «Царя Мороза», и я ответила, что мисс Салливан много рассказывала мне о Морозе и его чудесах. Она решила, будто я помню историю мисс Кэнби «Морозные феи» и сама в этом призналась. И тут же сообщила о своих мыслях мистеру Ананьосу. Он поверил ей или заподозрил, что мисс Салливан и я специально украли чужую идею, чтобы добиться его расположения. В итоге он собрал комиссию из учителей и сотрудников института, перед которой меня заставили отвечать. Мисс Салливан заставили оставить меня одну, а потом стали расспрашивать или, вернее, допрашивать меня со страшной настойчивостью, буквально заставляя признаться, будто я помню, как мне читали рассказ «Морозные феи». Я ощущала сомнения и подозрения в каждом вопросе, к тому же чувствовала, что мой добрый друг мистер Ананьос глядит на меня с упреком. Мое сердце отчаянно билось, кровь стучала в висках, и от страха я едва могла говорить и отвечала односложно. Даже понимание того, что все это – нелепая ошибка, не уменьшало моих страданий. Так что, когда мне наконец позволили покинуть комнату, я находилась в таком состоянии, что не замечала ни поддержки моей учительницы, ни сочувствия друзей, которые твердили, что я храбрая девочка и они мною очень гордятся.

Той ночью я рыдала навзрыд, как, надеюсь, плачут очень немногие дети. Мне было очень холодно, и даже казалось, что я умру, не дожив до утра, и эта мысль меня утешала. Думаю, если бы подобное случилось, когда я немного повзрослела, это непоправимо что-то сломало бы во мне. Но ангел забвения унес прочь большую долю печали и горечь тех грустных дней.