Healer Ivan Хилер – Хилер. Семь врат (страница 3)

Я сидел в своей комнате. Сжимался в комок. Закрывал уши ладонями, но это не помогало. Их голоса проходили сквозь стены, сквозь пальцы, сквозь кожу. Они говорили обо мне. Или не обо мне — я не всегда понимал. Но мне казалось, что это я виноват. Что это из-за меня они кричат. Что если бы меня не было, они бы жили спокойно.

Я не плакал. Я уже разучился плакать при них. Я просто сидел и грыз пальцы. Ноготь за ногтем. До крови. До мяса. Это была единственная вещь, которую я мог контролировать. Единственная боль, которую я выбирал сам.

А потом всё затихало. И я лежал в темноте, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри растёт что-то тёмное. Что-то тяжёлое. Что-то, чему я не знал названия. Это была не ненависть. Это была не злость. Это была броня. Она росла с каждой ссорой, с каждым криком, с каждой ночью, когда я ждал, что кто-то придёт и скажет: «Всё хорошо. Я рядом. Ты в безопасности».

Никто не приходил. И броня становилась толще.

Родители не были плохими. Я знаю это сейчас. Тогда я этого не знал. Тогда я просто видел, как два человека, которые когда-то любили друг друга, медленно превращаются в чужих. Они не били меня. Они не выгоняли. Они просто не замечали. Им было не до меня. У них была своя война. А я был просто тылом, который страдает молча.

И я молчал. Годами. Сжимал зубы. Грыз пальцы. Смотрел в потолок. И становился крепче. Не счастливее — крепче. Эта боль, эта тишина, это одиночество — они ковали меня. Как молот куёт сталь. Каждый удар делал меня твёрже. Каждая ночь — выносливее. Каждая слеза, которую я не пролил, становилась кирпичиком в стене, которую я строил вокруг себя.

Я не знал тогда, что эта стена однажды станет моей крепостью. Что эта боль станет моим даром. Что эта тьма станет моим топливом. Я просто выживал. День за днём. Ночь за ночью. Год за годом.

И где-то глубоко внутри, под всей этой бронёй, всё ещё жил тот мальчик из белой лечебницы. Который любил пса. Который плакал по ночам. Который ждал, что однажды кто-то придёт и скажет: «Ты хороший. Ты справился. Я тебя вижу». Он всё ещё ждал. И я всё ещё ждал вместе с ним.

Я не хотел домой.

Каждый раз, подходя к двери, я замедлял шаг. Сердце начинало биться где-то в горле. Ладони потели. Я не знал, в каком она сегодня настроении. Не знал, что на этот раз попадёт ей под руку. Провод? Скалка? Ремень?

Я открывал дверь. Снимал обувь. Старался не шуметь. Может, если я буду тихим, если я буду невидимым, она меня не заметит. Может, сегодня обойдётся.

Не обходилось.

Она вылетала из кухни, как фурия. Глаза горят. Лицо красное. В руке — то, что она схватила, пока шла. Провод от утюга свистит в воздухе. Я вжимаю голову в плечи, закрываюсь локтями, но это не помогает. Удар по спине. Ещё один. Ещё.

— Ты почему опять двойку принёс?! Ты почему такой тупой?! Я на тебя всю жизнь угробила! Ты никчёмный! Ты такой же, как твой отец!

Я не отвечал. Не спорил. Спорить было бесполезно. Спорить — значит получить ещё. Я просто сжимался. Становился маленьким. Как в той белой палате. Как тогда, когда я ещё не умел говорить. Когда я просто лежал и плакал.

Скалка ломалась о мою спину. Она швыряла обломок в угол и хватала новое. Ремень с пряжкой оставлял синяки, которые я потом прятал под рубашкой. Синяки заживали. Слова — нет.

— Ты — ошибка. Ты — обуза. Если бы не ты, я бы была счастлива.

Я верил. Я правда верил, что я ошибка. Что я обуза. Что она была бы счастлива без меня. Я видел её лицо — искажённое, страшное, — и верил, что это я сделал её такой. Что это я виноват.

Она всегда плакала после. А может и не плакала. Я не знаю. Я лежал на полу, разбитый, и слушал её рыдания. И во мне боролись два чувства: ненависть и жалость. Я ненавидел её. И я же её жалел. Я понимал, что она несчастна. Что она бьёт меня не потому, что я плохой. А потому что она сама — раненый зверь. Но от этого понимания было не легче. Оно делало только хуже. Потому что я не мог уйти. Не мог ответить. Я мог только терпеть.

И я терпел. Год за годом. Удар за ударом. Слово за словом. И становился крепче. Не счастливее. Крепче. Броня росла. Душа пряталась всё глубже. А где-то на самом дне, под всем этим, всё ещё жил тот мальчик. Который любил пса. Который плакал в белой палате. Который ждал, что кто-то придёт и скажет: «Ты хороший. Ты справился. Я тебя вижу».

Никто не пришёл. И он перестал ждать.

Однажды я не выдержал. Я сбежал.

Не в первый раз. Но в этот раз — по-настоящему. Не на день, не на два. Я ушёл в ночь и не оглянулся. Дверь хлопнула так, что стены задрожали. Или это во мне что-то дрожало. Я не помню. Помню только, что бежал, не разбирая дороги, пока дом не скрылся за поворотом, пока крики не стихли в голове, пока лёгкие не зажгло от холода.

Я познакомился с ними случайно. Или не случайно — теперь я знаю, что случайностей не бывает. Они сидели у костра на окраине, за старыми сараями, где никто не ходит. Они были другие. Не как все. Грязные, в драных одеждах, с тёмными кругами под глазами и хриплыми голосами. От них пахло дымом, потом и чем-то сладковатым — незнакомым, но манящим. Я подошёл. Они не прогнали. Они подвинулись. Один протянул мне трубку.

— Держи. Легче станет.

Я взял. Не потому что хотел. Просто уже давно искал, где бы стало легче. Я затянулся. Дым обжёг горло, ворвался в лёгкие, и мир покачнулся. Не провалился — смягчился. Звуки стали тише. Цвета — теплее. Боль, которая сидела внутри меня годами, ослабила хватку. Я выдохнул. И впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на покой.

Я остался с ними. Мы жили в заброшенном доме на отшибе. Там не было света, не было воды, не было правил. Мы спали на грязных матрасах, ели что придётся, пили то, что горело. Мы были изгоями, отбросами, теми, на кого плюют на улицах. Но тогда я этого не понимал. Мне казалось, что я нашёл своих. Что эти люди — моя стая. Что здесь меня принимают. Что здесь мне рады.

Я не замечал, как меняюсь. Как кожа становится серой. Как глаза тускнеют. Как пальцы перестают дрожать и начинают трястись по утрам. Я не думал о будущем — у меня его не было. Было только «сейчас». Трубка. Глоток. Тишина внутри. И этого хватало.

Мать искала меня. Я знал. До неё доходили слухи. Она передавала через знакомых, что ждёт, что простит, что хочет, чтобы я вернулся. Я не верил. Я помнил её лицо. То самое, искажённое, красное, с проводом в руке. Я не мог вернуться. Не хотел. Лучше сдохнуть здесь, среди этих людей, чем снова туда. Лучше сдохнуть.

Но где-то глубоко внутри, под слоями грязи, дыма и отчаяния, всё ещё жил тот мальчик. Он больше не плакал. Он просто смотрел. Он ждал. Он знал, что однажды всё изменится. Но когда — не знал никто.

Мать забила тревогу. Она больше не кричала — она испугалась. По-настоящему. Я видел это в её глазах, когда меня забирали. В них не было ярости. Был страх. Страх, что она теряет меня навсегда.

Меня закрыли в лечебницу. Снова белые стены. Снова запах хлорки и лекарств. Снова чужие люди в белых одеждах, которые трогают, осматривают, говорят непонятные слова. Я не сопротивлялся. Я уже научился терпеть. Я просто лёг на кровать, уставился в потолок и приготовился ждать.

Первые дни были невыносимы. Я выл. Я бился о стены. Я умолял отпустить меня. Мне казалось, что я сойду с ума в этой белой коробке. Что моя душа не выдержит. Я звал мать. Я звал отца. Я звал того пса, которого больше не было. Никто не приходил.

А потом всё изменилось.

Однажды ночью, когда я лежал без сна и смотрел в потолок, он треснул. Буквально. По белому камню побежала трещина. Сначала тонкая, как волос. Потом шире. Потом из неё хлынул свет. Не резкий, не слепящий — мягкий, золотой, живой. Он струился, как вода, заполняя палату. Я сел на кровати и смотрел, не в силах оторвать взгляд.

Трещина расширялась. Свет становился ярче. Я чувствовал, как он зовёт меня. Не словами — вибрацией. Как будто кто-то далёкий, но очень родной говорил: «Иди сюда. Здесь твой дом. Здесь тебя ждали». Я встал. Протянул руку. И шагнул в свет.

Мир развернулся, как свиток.

Глава 3. Серый Предел

Я стоял в огромном зале. Стены были не из камня — из света. Потолок терялся в вышине, где кружились золотые искры. Пол был прозрачным, и под ним плыли звёзды. В центре зала стоял стол, а на столе лежала книга. Толстая, в кожаном переплёте, с серебряными застёжками. От неё исходило тепло.

Я подошёл. Открыл. Страницы были пустыми. Но когда я коснулся их пальцами, на них начали проявляться буквы. Они складывались в слова. Слова складывались в знание. Знание было живым. Оно втекало в меня, как вода в сухую землю.

Свет померк. Не сразу — медленно, как закат, который сменяется сумерками. Золотые искры, что кружились под потолком, потускнели и опали пеплом. Прозрачный пол, под которым плыли звёзды, затянуло серой дымкой. Я стоял и смотрел, как мир вокруг меня меняется. Превращается во что-то другое. Во что-то, чему я не знал названия.

— Это не рай, — сказал Старец, и его голос звучал глухо, как сквозь толщу воды. — Это не свет и не тьма. Это Преддверие. Здесь ты узнаешь, что такое магия. Но овладеть ею ты сможешь только там, куда я тебя отведу.

— Где я? — спросил я снова, но теперь в моём голосе не было надежды. Только холод.

— Ты в Сером Пределе. Здесь нет ни живых, ни мёртвых. Здесь нет времени. Здесь только ты и твой выбор.