Хайдарали Усманов – Нестандартное мышление (страница 47)

Он провёл взглядом по мостику своего корабля. Старые товарищи застыли за рабочими консолями… Рябь мерцания экранов приборов… Красные огни боевой готовности… Гул турбин, что отдавался в костях… Всё это было для него родным. Всё своё. И именно потому он не мог позволить себе легкомысленных ошибок.

– Проклятый торгаш… – Прорычал орк тихо. – Думаешь, я старый и тупой? Думаешь, не вижу, что ты меня в яму толкаешь?

Но выбора тоже не было. Даже так подобный груз стоил риска. Эти шкуры магических тварей можно продать за такие деньги, что хватит и клану, и кораблю на долгие годы. А эльфийка… Если такая рабыня и правда существует, то она сама по себе может стоить целое состояние.

И всё же, мысль о том, что за этим корветом может стоять огрский клан, не давала ему покоя. Старик мрачно усмехнулся, хрустнув суставами.

– Придётся проверить самому. А уж если этот Кирилл и вправду из их… Лучше нам было бы развернуться… Пока ещё не поздно…

Приняв такое решение, он медленно поднялся из кресла, гулко стукнув сапогами по полу, и тяжело посмотрел на тактический экран, где мерцала точка убегающего корвета.

– Ну что, старина. – Прошептал он, поглаживая подлокотник кресла, словно душу самого крейсера. – Пойдём, посмотрим, куда нас этот умник пытается затащить.

И “Сломанный Клык”, старый, тяжёлый, как сама память, рванул в погоню, будто пробуждённый зверь, готовый вцепиться в добычу…

Мостик “Сломанного Клыка” был, по собственному мнению капитана, не столько помещением, сколько старой, благородной болезнью – тем местом, где судно держало в себе память. Кто вошёл туда, чувствовал это сразу. Не глазами, а костями – вибрация моторных труб доходила до подошв, и будто старый зверь вздохнул, когда он коснулся своего кресла.

Кресло капитана – монумент. Высокая спинка из потёртой бакелитовой кожи, ремни и заклёпки, на подлокотниках вырезаны не картины, а истории. Вмятины от пуль, глубокие штрихи от ножей, штампы прежних побед. Под ним металлическая платформа, вмятая от тысяч тяжёлых шагов, с отпечатками сапог и крошками старой пищи. Это кресло было не столько для удобства, сколько для поддержания статуса. Оно держало имидж своего хозяина, как трон держит голову короля, и капитан считал его последним щитом от всего этого прогнившего мира.

Всё вокруг было иным – собранным воедино. Буквально сколоченным, починенным снова и снова. Панели с многочисленными царапинами… Клоки проволоки… Втулки, где шуршат пальцы механика… Стрелочные индикаторы, упрямо висящие на старых шкалах, с пожелтевшей цифрой “0”, и в их дрожании чувствовалась реальная очень длинная история корабля. Где-то между современным гироскопом и древним маховиком красовалась целая колонка ручек. Толстые рукояти с клыками, по которым скользили руки пилотов веками. Их поверхности были отполированы до лоска тысячами прикосновений – теплотой чужих ладоней, и даже чужих страхов.

На столах – марево карт и каких-то склянок. Карты были не только про маршруты. Они хранили коды старых налётов, крестики – как память о потерянных друзьях, и бугорки заплат, где были прорехи в координатах. Рядом – старый прибор, почти музейный экспонат. Многогранный компас, обмотанный кожей. По нему капитан водил пальцем перед боем, как по родовой печати. По углам стоят крошечные кости и скобы – трофеи, амулеты, табу на удачу. Один из них – заколка из зуба какой-то древней Великой твари – висел на цепочке у подлокотника, и капитан касался её, когда думал о семье.

Панорама вперёд достаточно толстый, занимающий чуть ли не всю стену мостика пульсирующий экран, с чередой шрамов и пятен соли. Он не обещал чистых звёзд. Он показывал куски окружающего корабль космического пространства, которые выглядят как пусковые дорожки для судьбы. Когда “Сломанный Клык” уходил в разгон, и гиперпространство распахивало перед ними своё чрево, капитан знал каждый изгиб этого пути.

По бокам располагались консоли. Не ровно новейшие, не ровно древние. Этакая смесь. Одни уголки светились голограммами, другие – монохромными лампочками, где каждый желтоватый огонёк был сигналом “всё в норме” или “всё плохо”. Тут – рычаги, пыльные задвижки, там – сенсорный “экран” с ручным регулятором, к которому привязано было с полсотни патчей. Кто-то шил… Кто-то паял… Кто-то делал вид, что всё по-прежнему… На этих консолях и работал экипаж. Орк-рулевой, проще говоря – пилот, широкая спина у панели управления, плечи, будто вырезанные топором. Рядом с ним – мелкий гоблин-техник, моторист с глазами, которые, казалось бы, никогда не спят… У дальнего окна – старый стрелок – артиллерист, что не любит слов. Их движения точны не по учебнику, а по памяти. Кто-то подаёт ключ… Кто-то – шаг, который меняет траекторию… И корабль слушается их команд, как старый верный пёс.

Звуки мостика – это язык корабля. Негромкое скрипение рельсов, скрежет механики, постукивание сапог по металлическому настилу, шипение гидравлики. Иногда – длинный, низкий голос надстройки, похожий на молитву. Это механики шепчут свои просьбы к ржавчине, чтобы та не дала трещину в ответный момент. Это маленькая религия у членов экипажа “Сломанного Клыка”. И пахло тут не чем-то единым. Масло… Пряности… Пот… И где-то в углу – запах старой выпивки, в бутылке наполовину пустой, как память.

Сенсорные гирлянды и тактические экраны сливались в живую мозаику. Маршрут… Цели… Слабые точки… Но в центре всего этого – всегда была простая штука. Аппарат старого радиоприёма, ржавый динамик, к которому во время боя шептались команды, и который ещё отвечал эхом прежних лет. Корабль – не бездушная машина. Этот мостик был его мозгом и сердцем в одном теле, и у капитана рука автоматически ложилась на рычаги, как на ключ к потоку жизни. Он мог по одному звуку заметить, что в левом агрегате пробило прокладку – не потому, что увидел это на приборе, а потому, что слышал корабль.

Ещё – семейные вещи. На одной из полок, в деревянной шкатулке, лежали фамильные трофеи. Железный браслет сына, потерянный в рейде… Тёмная фотография – если её можно так назвать – где молодые орки стояли рядом с искалеченным флагом… Записки, где мастера писали о подгонке деталей, рукописи с именами тех, кто не вернулся… Капитан иногда доставал эту шкатулку ночью и, поводя пальцем по надписям, думал о цене всех рейдов.

Мостик был устроен так, чтобы не спасать тех, кто не любит судно. Здесь были места для приказа, для совета, для пощёчины. Когда капитан вставал и стучал костяшками по столу, голоса смолкали. Он говорил очень мало. Его решения были короткими, как заряды пушек. Но за этими короткими словами стояла масса опыта. Как поставить заслон… Как распорядиться облаками… Как увести корабль так, чтобы не дать врагу понять ни намерения, ни момент.

Именно так он чувствовал “Сломанный Клык” – как живое продолжение себя и предков. Вечером, когда лампы гасли, мостик становился камерой, где он слышал шорохи, будто корабль шепчет:

“Я с тобой. Но помни цену.”

Он прислушивался и отвечал не словами, а прикосновением руки. К креслу… К меху… К шкатулке… Тогда старый орк становился немногословным, но в его молчании – железная уверенность. Он знает путь, и путь пройдёт так, как велит судно и честь его рода.

Старый орк сидел в капитанском кресле, вцепившись когтистыми пальцами в тёплые, отполированные веками подлокотники, и медленно качал головой. Его взгляд был устремлён в проекцию звёздного сектора, но на самом деле он смотрел не на огни космоса, а внутрь себя, в привычные глубины мыслей.

Мысль о простом пути не отпускала его. Сколько раз в жизни он видел, как кровью решали то, что можно было решить словом или жестом? Слишком много. Каждый раз после бойни оставались горы трупов, дыры в корпусах, незаживающие шрамы на душах экипажа. А потом – ремонт, новые долги, новые враги. Война кормила их, но и жрала быстрее, чем давала.

Он понимал, что с этим огром можно было бы всё решить куда легче. Договориться. Сесть за один стол, вытянуть на ладонь те самые шкуры, рабыню, всё, что хотел тот жадный торгаш – и обсудить. Старый орк даже почти видел эту картину. Огр сидит напротив, в огромном кожаном плаще или боевой броне, плечи напряжены, как стальные балки, взгляд тяжёлый, но прямой. Они бы пили из одной кружки креплёного пойла, он бы предложил честный вариант:

– Слушай, друг. Нам заказано взять твоё добро. Ты не хочешь ссориться с теми, кто за нами стоит, и мы не хотим лезть в войну с твоим народом. Давай решим всё по уму. Ты отдаёшь нам то, что нужно, а мы делимся оплатой. Ты жив, твой корабль жив, и у тебя ещё будет время и сила взять своё в другом месте.

В мыслях всё выглядело так просто. Торгаш получил бы своё – грузы, рабыню. Экипаж записал бы себе в копилку выполненный заказ. Они получили бы оплату и вдобавок целый корвет в придачу, пусть и старый, но всё же рабочий. Не нужно было бы тратить топливо на погони, не нужно было бы рисковать тем, что у “Сломанного Клыка” начнёт сыпаться броня или что кто-то из экипажа получит лазерный заряд в грудь.

Орк, глядя на сенсорные данные, даже на миг усмехнулся. Какой же всё-таки лёгкой могла бы быть жизнь, если бы все мыслили так же разумно, как он сейчас. Но затем его усмешка исчезла, как тень под ярким светом.