Хайдарали Усманов – Клетка (страница 62)

Постепенно план обретал форму. Посадка на станцию гоблинов… Встреча с посредником из клана “Мерго” – известном своими железными гарантиями, затем продажа части “пакета”. Сначала информации, затем – контракт на изучение Кирилла. Одна трещина в этом плане – если он вдруг начнёт слишком активно сопротивляться, но с этим она уже тоже считалась. У неё были парализаторы… У неё было знание… И, в крайнем случае, она знала, как выдать его за буйного… Раба…

И в глубине, как тень, лежала финальная нота. Если план с гоблинами провалится, то у неё остаётся опция “самовзрыв” – бросить корвет в иллюзорную зону мимо станции, создать ложный сигнал аварии и исчезнуть в притоне космоса. Это опасно, но действовать – значит иметь выбор, и уже этот выбор грел ей плечи.

Она прижала ладонь к груди, почувствовала, как сердце бьётся с новой холодной устойчивостью. Взгляд её прошёлся по фюзеляжу корвета, по месту, где он был связан с ангаром – и мысль пришла резкая:

“Я беру цену за всё – за корабль, за человека, за прошлое. Но я не позволю, чтобы моя история была простой. Я уйду не как предатель, а как специалист, что знает цену риска.”

В следующий миг за её спиной раздался лёгкий шорох – Кирилл, молча появившись за её спиной, и посмотрел на неё. В его взгляде она не увидела только страха. Там было что-то ещё – спокойное прицеливание, как у хищника, который знает, что считал шаги. Она вспомнила, как он молча считывал её движения, как он записывал отпечатки. И тогда, в глубине её сознания, промелькнуло новое опасение. Возможно, он тоже что-то считает. И от этого она почувствовала, как зона её контроля сжимается на полшага.

Но торг стоял выше страха. Ей надо было действовать. Деньги, укрытие и безмолвный коридор – вот что было ей нужно. И пока корвет нёс их в сторону станции, она уже представляла себе стол в пыли гоблинского рынка, гору монет и свою новую, более жестокую, чем прежде, жизнь.

Она смотрела в глубину иллюминатора, а в её голове шел тихий, жестокий счёт – не монеты, не звёзды, а шаги, которые надо сделать, чтобы чужой человек стал товаром и не сопротивлялся. Мысли её были как точные механизмы. Шестерня к шестерне… Без жалости, потому что жалость вела к слабости, а слабость – к немедленному поражению.

Первым и главным оружием она считала обман – не грубая сила, не срыв ремней и вспышки пламени, а мягкая сеть слов и обещаний, которые не оставляют у жертвы выбора, кроме как верить. Ей казалось, что проще всего доставить в ловушку того, кто немного наивен относительно законов рынка гоблинов. Он ещё держит в уме какие-то свои понятия о честности и договорах. Эту наивность можно было выкупить дешёвой заботой.

Дальше шла социальная ловушка. На станции гоблинов любой чужак – объект спекуляции. Гораздо проще было бы продать “историю” о нём, чем его тело. Так что она думала о том, что можно было бы создать вокруг него сюжет – “дикарь, обладающий древними знаниями”, “опытный выживальщик с уникальной техникой” – и запустить слухи, которые превратят покупателя в охотника. В этом случае покупателя больше заинтересует его “полезность”, чем гуманность сделки. Она знала, что покупатели лучше платят за легенду, поэтому выгоднее сначала “раскрутить” товар, не объявляя о нём как о пленнике.

Ещё один ход – доверительная подстройка. Она мечтала о театре, можно быть его защитницей перед лицом гоблинских торговцев, показывать открытую “печаль” об утерянной дружбе, просить “облегчить судьбу” за символическую плату. Это деликатный ход. Из “игрушки” он превращается в “эксклюзив”, за который платят больше, если продавец выглядит бескорыстным проводником. В её голове это было почти искусством – используя жалость и амбиции покупателей, получить максимальный прирост цены.

Но все эти планы содержали риск. Он может начать сопротивляться, может нарваться на людей, которые не торгуют живыми существами, может побежать. И тут в её расчетах появлялся крайний вариант – грозный, практичный и безжалостный. Ошейник раба. Полноценный символ кабалы. И не как первое средство, а как последняя гарантия. Да. Сам эта идея раздражала её почти так же, как и страх – потому что ошейник означал окончательное превращение человека в вещь, и вместе с тем – и окончательное доказательство её собственной падения.

В уме она прогоняла самые разные сцены. Как он впервые окажется на гоблинском рынке… Как он поведёт себя перед покупателем… Какие слова надо сказать, чтобы убедить посредника оформить сделку через надежный залог… Кто из гоблинов сможет дать ей “честную расписку”. Все эти нити она хотела связать так, чтобы в момент продажи у неё было два выхода. Либо живой контракт и большие деньги, либо – если что-то пошло не так – быстрый, тихий рычаг принуждения.

Её рассудок считал и технические мелочи, но поверх всего этого шло понимание человеческой души. Она знала, что принуждение ломает быстрее, чем обман. Оно вызывает панические реакции, а паника – вопрос жизни и смерти. Поэтому она предпочла бы сначала заморозить свободу словом, вывести его из равновесия уважением и маленькими услугами, а уж затем, если будет нужно, надеть на него тот самый ошейник раба. Но и тут не нужна была инструкция. Так как она понимала, что ошейник не должен быть простым физическим устройством – он должен быть и социальным. Нужно будет оформить всё документально. С подписями… Свидетелями… Залогом… И полноценной цепочкой сделок, которые сделают бегство такого разумного бессмысленным и дискредитирующим его самого. Механизм кабалы в её представлении – это не только металл, а и документ, и код, и обещание, и кредит, взятый как залог.

Она даже представляла себе эту сцену на станции. Рынок… Змеящиеся в самые разные стороны продавцы… Грохот самых разных криков и объявлений… Она держит его за руку, фактически “нежно” объясняя ему, как всё устроено, говоря ласково слова, которые означали “это безопасно”, всё это в то время как её взгляд искал продавцов, которые сами никогда не поймут, что за спиной у них – сделка о рабстве. И если вдруг он возьмёт и упрется – у неё был запасной ход. Демонстрация его “неадекватности”… Парализатор… Крик… И тогда гоблины не будут разговаривать о морали – они будут торговать о цене его шкуры и прав на обращение с новым товаром.

Вечером, по корабельному времени, когда корвет всё ещё дрожал от переходного импульса, она откладывала эти мысли и начинала чувствовать холод в горле – не от страха за свою шкуру, а от прикосновения к собственной сути. Сейрион знала, что, что бы она ни выбрала, она всё равно потеряет часть себя. Обман прежде всего – это акт надругательства над собственной честью. А ошейник раба – это акт надругательства над другим. И все рассуждения о выгоде вдруг померкли оттого, что в глубине она слышала голос, который ещё недавно говорил:

“Мы с тобой как сестры.”

Но расчет взял верх. Она повторяла про себя формулы риска:

“Первое – обман… Второе – создание спроса… Третье – контракт через посредника… Четвертое – ошейник раба как резерв…”

И с каждым повтором её жест становился тверже. Сломать себя, чтобы не сломаться на суде – вот её логика. Её взгляд скользнул по кабине корвета – в ту сторону, где сидел он, всё также молча и спокойно. Она знала одну вещь наверняка. Он не был прост. И каждый раз, когда её мысль заходила в ту область, где надо было назвать шаги принуждения точнее, в груди ей делалось жарко от сожаления и оттого, что кто-то другой – неизвестный, чужой, – мог в один миг перечеркнуть все её планы.

В конце концов она сделала выбор, но не окончательный. Поставить обман в основу плана и носить с собой ошейник раба как последнюю гарантию. Её слова звучали как приговор самой себе:

“Я получу деньги. Я уйду. И если придётся – я не пожалею.”

И в тишине кабины, под гул двигателей, она уже представляла рынок гоблинов/ Где найдёт тех самых разумных, которые заплатят, и электронные сертификаты, и даже империалы, приносящие не свободу, а новую форму власти. Но вместе с этим в её душе тихо тлело предчувствие… Тот, кого она хотела сделать товаром, мог оказаться тем, кто разрушит её же исходный план, как какую-то рухлядь. И от этой мысли её рука бессознательно сжала край сиденья – потому что любая охота рано или поздно поворачивается к охотнику.

Переход был коротким, но ощущался как маленькая ночь между мирами – когда тело корвета натянулось, сжалось в узкий луч, а потом с шорохом и тягой “выплюнуло” себя обратно в привычный, но чужой космос. Звёзды распластались снова, и холод стал плотнее. В экранах кабины снова царила тьма, а в ней – точка, набухающая до размера города. Это была та самая Вольная станция-гнездо, у которой не было имён для тех, кто приходил сюда впервые.

Подход к этому месту, считавшимся нейтральным во всех смыслах, был как спуск по склону старого вулкана. Сначала они увидели только силуэт… Потом – материал… Эта станция не была одной монолитной постройкой. Это был полноценный крик конструкционной импровизации. Несколько модулей всех поколений, слипшихся воедино так, будто кто-то клеил на ветру куски чужих миров. Кусок азартного торгового дока – к нему приделана ветхая башня связи, от которой свисали валы оплетённых проводов. К башне – платформа с ангаром, в котором виднелись рёбра давно списанных фрегатов… Дальше – жилые контейнеры, пережжённые и перекрашенные в пестрые цвета, где самые разнообразные разумные толпились в узких переходах и коридорах… Между этими “кусками” тянулись полноценные мосты, заполненные тросами и подвесными переходами, по которым сновали фигуры в плащах и броне, а под ними в бездне висели усыпанные огнями причалы и тонкие, как ноги стрекоз, краны.