Хавьер Мариас – Берта Исла (страница 78)

– Нет, спасибо, – ответила Вера Роуленд, если ее и вправду так звали. Она обошла официантку и быстрым шагом покинула зал.

Надо полагать, она вернется в свой тридцать восьмой номер, а завтра утром сядет на поезд, который отправится невесть куда.

IX

Это было единственное подозрительное происшествие, которое он пережил за время своего долгого и вялого пребывания в городе, который навечно застыл в полудреме, как и многие другие города по всему миру. История с миссис Роуленд уложилась в пару часов, но Том еще несколько месяцев провел в ожидании, что вот-вот явится кто-то, мужчина или женщина, с заданием довести дело до конца. Или двое мужчин – как Ли Марвин и Клу Гулагер в фильме шестидесятых годов “Убийцы”. Они тоже явились то ли в школу, то ли в общежитие, где скрывался Джон Кассаветис, работая учителем. В Испании фильм назвали “Закон преступного мира”, и Том смотрел его лет в пятнадцать. Он был снят по рассказу Хемингуэя, который Том уже плохо помнил. Пожалуй, только то, что жертва наемных убийц – швед Оле Андресон, да, звали его именно так – не пытался убежать и не защищался, а покорно принял свою судьбу, то есть казнь, а этот эвфемизм обычно служит оправданием для тех, кто желает найти себе оправдание, в том числе и людям из МИ-6, а значит, и ему самому, Тому. Короче, этот Оле Андресон вроде бы устал ждать или устал бояться и решил для себя: “Наконец-то они меня нашли. Мне не на что жаловаться. Я получил отсрочку. Бесполезную и бессмысленную, но отсрочку, чтобы еще немного пожить в этом мире. А так как любой отсрочке приходит конец, значит, так тому и быть”. Подобное отношение удивило киллеров Марвина и Гулагера, и удивило до того, что они начали собственное расследование. Но если что-то в том же роде случится с ним самим, думал Том Невинсон, он будет вести себя иначе – не подставит грудь под пули покорно и без сопротивления. Пока Том не избавился от страха, он носил в кармане револьвер, даже отправляясь на уроки в школу. Хотя заранее знал, что ждать предполагаемых мстителей ему надоест, если ожидание слишком затянется, как знал и то, что от страха ему никогда не избавиться, потому что страх поселился у него внутри после того вечера, когда убили Дженет Джеффрис. Том слишком привык к страху, чтобы устать от него, какие бы формы он ни принимал. Но время шло, и убийцы не появлялись. Он понемногу успокаивался, правда не слишком, ведь есть люди, которым только и надо, чтобы ты расслабился, и они терпеливо выжидают, а не действуют очертя голову. Иногда он вспоминал про ту женщину, про миссис Роуленд, и ради забавы придумывал разные истории, поскольку его любопытство уже не могло быть удовлетворено; он даже жалел, что не расспросил ее в “Гарольде”, ведь легко было сказать: “Вы мне это задолжали, не зря же я сюда пришел”. Если у нее не было цели опознать его, Тома, то, скорее всего, она действительно разыскивала своего мужа, что выглядело очень странно. Возможно, она была женой, найденной по переписке. Переехала в Англию, вышла замуж или надеялась выйти замуж за этого самого Джеймса Роуленда (“Теперь я тоже миссис Роуленд”, – сообщила она Биллу, когда ему и со второго раза не удалось разобрать на слух ее иностранную фамилию, что жалко, поскольку фамилия могла бы о чем-то сказать Тому), а этот якобы муж по неведомой причине – ради шутки, или передумав, или вдруг испугавшись, или будучи уже женатым, – babia tornado las de Villadiego, то есть смотал удочки, если опять воспользоваться выражением из испанского арсенала мистера Саутворта. Короче, он ее кинул. Или обманом привез в Англию, чтобы вовлечь в сеть организованной проституции. Но ей удалось вырваться на свободу, это точно, поскольку меньше всего она была похожа на измученную проститутку. Томасу миссис Роуленд показалась очень решительной, если не властной, и уж никак не беспомощной; макияж у нее был неброский, наряд – континентальный и достаточно смелый для этого ханжеского острова, но и без вызова. Надо думать, она мечтала отомстить мужу-обманщику и отлавливала всех Роулендов, какие только есть в Великобритании, отбрасывая по ходу дела одного за другим. Или всего лишь хотела получить объяснения после его банального бегства. Все эти версии выглядели странно, но воображение не было сильной стороной Тома Невинсона, и ничего другого ему в голову не приходило. Наверное, почти так же оно выглядело бы, если бы Берта бросилась разъезжать по миру, отыскивая его самого, ведь и он тоже был исчезнувшим мужем. Но для Берты он умер, и не было никакого смысла искать Томаса, или искать его тело, пропавшее неизвестно в каких краях, к тому же в теории поисками занимались другие – или уже бросили всякие поиски, не добившись успеха.

Со временем та встреча стала забываться или отодвинулась на задний план, пока Том не увидел в ней некий знак. Вскоре Том познакомился с медсестрой Мэг, она неожиданно забеременела, он перебрался жить к ней, и у них родилась дочь Вэлери, которую он полюбил и которой суждено было расти без отца. Иногда он воображал, будто провел в этом городе всю свою жизнь, здесь родился и здесь умрет от старости, а все прежнее было лишь сном, хотя плотно насыщенным событиями и ярким, но все-таки сном. Такова участь почти всего, что миновало, завершившись и дойдя до развязки, – уже в силу своей завершенности оно кажется нам сном. То, что безвозвратно ушло в прошлое, похоже на пепел на рукаве.

И вот в 1993 году к нему приехал связной, о чем Тупра предупредил Тома накануне, хотя ни он сам, ни Блейкстон своим визитом его так и не удостоили, на сей раз это не был один из тех простых курьеров, которые раз в полгода, без перебоя, привозил ему деньги. К нему прислали нового человека, наверное, кого-то из начинающих, из стажеров. Несмотря на предупреждение, Томас отправился на встречу, прихватив свой старый “андерковер”, и вел себя бдительно, как и положено вести себя с любым незнакомцем. Они встретились в одном из лобби-баров “Гарольда”. Томас к тому времени успел полюбить этот отель и порой ходил туда почитать газеты, словно оказался в городе проездом.

Там его ждал молодой пижон, на вид рыхловатый и безобидный, с очень правильной речью, опрятный, с нелепыми диккенсовскими кудрями, обрамляющими лицо на манер пестрой рамы (поскольку волосы у него были покрашены в два цвета – светлый и каштановый, что в девяностые годы было очень модно). Он представился как Молинью – эта похожая на французскую фамилия нередко встречалась в Англии и могла считаться признаком родовитости. Пижон сразу сообщил ему следующее: после падения Берлинской стены и галопирующего распада СССР никто в странах Восточной Европы уже не следит так пристально, как прежде, за происходящим за ее пределами. Штази и другие спецслужбы больше озабочены собственной судьбой и боятся, как бы в один прекрасный день их сотрудников не подвергли репрессиям или не устроили над ними самосуд – в зависимости от дальнейшего развития событий (после того, что случилось с четой Чаушеску в Румынии, мало кто чувствует себя в полной безопасности). Все стараются спасти собственную шкуру, разбегаясь врассыпную или уничтожая компрометирующие их архивы.

– Нам не кажется, – употребил он хвастливое множественное число, которое, вне всякого сомнения, подразумевало и Тупру, – что кто-то может сейчас думать о сведении старых счетов, это волнует их в последнюю очередь. Что касается Ольстера, то там намечаются реальные положительные сдвиги, о которых пока, правда, помалкивают, и вряд ли там захотят, чтобы процесс затормозился из-за какой-нибудь опрометчивой акции, вызванной лишь чувством мести. Хотя всегда остается возможность, что некий упертый фанатик рискнет пойти на это, ведь в человеческой психике разобраться трудно. – Молинью использовал слово “психика”, поскольку в выборе слов, судя по всему, был педантом. – Еще будут, конечно, и теракты, и покушения, прежде чем установится мир или нечто похожее на мир. Мы это признаем, ведь не случайно за последние двадцать лет с двух сторон погибло три тысячи человек. Но современная линия – это линия на смягчение, на то, чтобы нерешенное оставить нерешенным, по крайней мере до часа реинкарнаций. – Собственная метафора ему самому понравилась, и он наградил себя за нее громким смехом. – В общем и целом, – добавил юнец, – мы считаем, что пора вам возвращаться, пора выбираться отсюда, мистер Невинсон, то есть, простите, мистер Роуленд. Но пока не для того, чтобы восстановиться на службе. Если однажды вы там потребуетесь… Но можете и не потребоваться, мы ничего не готовы обещать заранее. Вы потеряли форму, так как слишком долго бездействовали.

Вот таким беспардонным образом он объявил Тому о грозящей ему окончательной отставке.

– Однако действовать надо постепенно. Вы уже можете вернуться в Лондон, пожить там и посмотреть, как пойдут дела. Пожить где-нибудь в центральном районе, – не сомневайтесь, вам не придется селиться на окраине, словно опять попадая в ссылку. Но и достаточно далеко от нас, во всяком случае пока. Подальше от тех немногих, кто знает вас в лицо, знает, кто вы такой, поскольку большинство считает вас умершим. Вам вряд ли что-то будет угрожать. И все же лучше соблюдать осторожность. Лучше сохранять вашу нынешнюю внешность и не заглядывать ни в наши здания, ни в Форин-офис.