Хавьер Мариас – Берта Исла (страница 75)

Несмотря на случившиеся в Томе перемены, несмотря на его недавнюю непристойную вспышку, мистер Саутворт вдруг снова почувствовал нечто сходное со старой симпатией, с тем уважением, которые испытывал к нему в давние времена, когда Невинсон был незаурядным, даже блестящим, студентом, но не благодаря уму, а благодаря исключительным способностям и невероятному дару. Он редко вспоминал Тома за прошедшие двадцать лет – может, раз или два вскоре после его отъезда, может, когда кто-то упоминал, что Том работает в Форин-офисе или в посольстве; но теперь тьютор припомнил тревогу, испытанную за него в то утро, когда парня заподозрили в убийстве девушки из книжного магазина, – именно сюда явился полицейский, чтобы допросить Тома. До мистера Саутворта так и не дошли сведения о раскрытии преступления, но он не очень и следил за ходом дела, после того как с Тома сняли все подозрения. У Саутворта был развит инстинкт защитника по отношению к своим подопечным. Сейчас ему с трудом удалось узнать в этом мужчине прежнего талантливого юношу. Внешность нынешнего Тома была бесцветной, как у многих англичан, да, впрочем, как и у многих испанцев. А еще он казался безжалостным, жестоким, даже когда внезапно погружался в себя. Наверное, он выглядел таким мрачным, потому что думал о мести или разжигал в себе мстительные чувства. Он дышал злобой – одновременно абстрактной и конкретной – и, казалось, принадлежал к самому свирепому и безжалостному типу людей – к числу обманутых. Он и сам много кого обманывал – в силу своих обязанностей, но наверняка и себя считал жертвой колоссального изначального обмана. Так, во всяком случае, Саутворт понял его ответ.

– Да, я хочу знать, в какой мере профессор Уилер во всем этом участвовал, хочу знать ваше мнение. Я не стану выяснять с ним отношения, если вы скажете, что этого делать не стоит. Если вы считаете, что его вины тут нет и он ничего не знал. С главным виновником я уже встретился и предъявил ему счет – насколько возможно, разумеется. Есть люди, против которых ты бессилен, как бы тебе ни хотелось убить их. Со временем ты начинаешь понимать это и принимать как факт. Чьи-то putadas[54] приходится проглатывать, и максимальная форма протеста – высказать им в лицо свое возмущение. – Тут он вставил испанское слово – в конце концов, и Саутворт, и Уилер были испанистами. – И нельзя мстить государству, Короне. Корона всегда выйдет победительницей, Корона слишком большая, она сильнее, у нее есть законы, которые она меняет, игнорирует и нарушает безнаказанно. И Корона тебя раздавит. Когда нельзя перевернуть страницу назад, когда невозможно вернуться в прошлое… Знаете, последнее, чего следует ждать в нашем мире, – это справедливости, возмещения убытков. Никогда не следует. Человек может – если может – нанести ответный удар и почувствовать легкое удовлетворение, но совсем недолгое. Нельзя наверстать потерянное. Я часто повторял это Мэг, и она выходила из себя, потому что я никогда не объяснял, кого имел в виду и почему так говорил. Она смотрела на меня с любопытством и страхом, раздумывала над тем, что же такое со мной произошло и что именно я потерял. Она так ничего и не узнала обо мне – только мое настоящее и что-то смутное о прошлом. Ее удивляло, что у меня нет родственников или я про них почему-то никогда не упоминаю – ни про родителей, ни про братьев и сестер, вообще ни про кого. Никто ни разу не приезжал в наш провинциальный город, чтобы повидаться со мной, никто не написал мне ни одного письма. Поначалу я пару раз придумывал себе какие-то поездки, но потом плюнул и перестал об этом заботиться: на самом деле я в таких случаях просто снимал номер в гостинице на две-три ночи и днем почти не выходил оттуда, чтобы, не дай бог, не столкнуться на улице с Мэг.

– Мэг? Это вторая жена?

– Да, мать моей маленькой дочки. Но в самом начале я ни о чем таком не думал. Надеялся, что долго там не пробуду, поэтому не хотел завязывать никаких отношений, никаких прочных отношений. Самым разумным было бы вести положенные мне уроки и жить незаметно – оставаться серым, ничем не примечательным типом. По субботам я посещал матчи местной футбольной команды, которая входила в премьер-лигу и боролась за то, чтобы из нее не вылететь. Я старался не казаться странным или нелюдимым. И рассчитывал, что без особых проблем перенесу одиночество, ведь мне доводилось попадать и в куда худшие ситуации. Но отказ от активной работы, требующей постоянного напряжения, на пользу не идет, недостаток адреналина – это опасно. Время тянется медленно, ты скучаешь, и надо с кем-то отводить душу. Однако прослыть putero[55] — тоже не лучший вариант, в таких городах все про всех всё знают. – Он снова вставил в свой рассказ испанское слово, словно любые производные от puta звучат нагляднее и выразительнее. – И в конце концов, самому мне ничего делать не пришлось – на самом деле это она, Мэг, все провернула. Я имею в виду наше сближение, соблазнение – ну, вы меня понимаете. Она была медсестрой в стоматологическом кабинете. Однажды я пошел к дантисту, и там мы познакомились. Было несколько невольных или вольных прикосновений, и пока она мной занималась, ее грудь то и дело появлялась прямо перед моими глазами. Пара шуток, когда я приходил, еще пара – при прощании. Она была смешливой, что мужчинам обычно нравится. Возможно, не стоило бы этого говорить, но она сразу же решила меня завоевать и взяла на мушку. Ну и… Белый халатик, обтягивающий фигуру, соблазнит кого угодно. – Он замолчал, спросив себя, падок ли мистер Саутворт до женских прелестей, но потом решил, что сейчас это не имеет никакого значения. Он продолжил: – Всего через несколько месяцев она уже хотела, чтобы мы поженились или хотя бы стали жить вместе. Она была гораздо моложе меня, во всяком случае, так это чувствовала сама – тут ведь дело не только в годах. Ничто не мешало мне жениться – по бумагам я был холостяком. Я мог бы стать ее мужем, а потом испариться, не прощаясь и ничего не объясняя, едва мне позволят вернуться в мой мир. К этому я тоже успел привыкнуть – внезапно появляться и так же внезапно исчезать из чьей-то жизни. Несколько месяцев здесь, несколько там, изображая другого человека (однажды это растянулось на целых два года), а потом, выполнив задание, сматывать удочки.

Оставляя позади людей, приговоренных к смертной казни или к долгим тюремным срокам, иногда даже трупы, и это были люди, с которыми я стал близок. – Томас на миг замолчал, но только на миг. – Если подумать, сколько мужей бросали своих жен – чаще именно мужья, чем наоборот. Это ведь старая традиция. Не сказав ни слова. Но я предпочитал избегать приметных поступков, не устраивать никаких празднований, держаться подальше от родственников Мэг, благо они жили в другом городе и к нам не приезжали, она сама навещала их. Чем меньше людей будет меня знать, тем лучше. То есть коротко знать. – Он снова немного помолчал.

– И все-таки она родила тебе дочь, – воспользовался его паузой мистер Саутворт. – Как же так вышло? – Теперь он, вроде бы заинтересовавшись рассказом Тома, то закидывал ногу на ногу, то принимал прежнюю позу, то тщательно расправлял полы мантии.

– Это была уловка с ее стороны. Некоторое время спустя она меня перехитрила. Как бы ни хотел избежать чего-то подобного мужчина, если женщина решила забеременеть, она своего добьется. Если, конечно, он не бесплоден, а я бесплодным не был. Так что в один прекрасный день Мэг сообщила мне новость (“Уж и не пойму, как это могло произойти, какая-то случайность”), и тогда мне не оставалось ничего другого, как поселиться с ней вместе – ради ребенка, поскольку я не мог взвалить заботу о нем на нее одну. Я намекнул ей на возможность сделать аборт, хотя плохо верил, что она согласится. Да и как она могла согласиться, если сама все это спланировала и подстроила? Меня ситуация не слишком обрадовала, но, по сути, она мало что меняла, и с определенной точки зрения даже была мне полезна: чем обычнее выглядела моя жизнь, тем меньше я рисковал. А что может быть естественнее, чем желание наконец где-то осесть и жить с женщиной, которая родит тебе ребенка? Это самое естественное, что приходит в голову, – и к тому же доступно любому. Но от женитьбы я всячески открещивался: придумывал какие-то причины, кормил ее обещаниями. У нее возникли подозрения, ей казалось странным отсутствие у меня конкретного прошлого, ведь оно так и осталось для нее покрытым туманом. Мне приходилось что-то сочинять по ходу дела, заполнять провалы, выдумать истории, которые потом сам же я с трудом вспоминал. Но в общем и целом я говорил мало и как-то с этим справлялся. Мэг не отличалась хорошей памятью и многое легко забывала.

– А почему ты так упорно сопротивлялся? Сам ведь сказал, что превратился в другого человека и был холостяком, к тому же мог легко tomar las de Villadiego[56] в нужный момент. Без лишних мук совести, насколько я понял. – У него опять выскочило испанское выражение, видно, ему нравилось обращаться к разговорному языку, взятому из книг, к выражениям, которые уже мало кто употребляет.

– Понимаете, я превращался в другого человека в силу обстоятельств, но вместе с тем оставался все-таки и самим собой. За минувшие годы я много кем побывал, к чему отчасти и сводилась моя работа, но я – это всегда был еще и я, и этот я был женат на Берте. Вы наверняка увидите здесь несообразность: я спал с разными женщинами, иногда ради удовольствия, иногда борясь с одиночеством или чувствуя физическую потребность, иногда мне это было нужно, чтобы успешнее выполнить задание, или получить важную информацию, или подстраховаться. Но если человек не хранит кому-то символическую верность, хотя бы символическую, то он пропал, потому что забывает, кем был и кто он есть на самом деле. И по каким бы кривым дорожкам ни мотала его жизнь, у него остается надежда снова вернуться к своему прежнему я. Личность сильно расшатывается, когда человек долго притворяется и прилаживается к образу, взятому напрокат. Но что-то необходимо сохранить в неприкосновенности. Как я сказал, что-то символическое, с остальным это вряд ли получится. Не знаю, так, например, эмигранты не меняют гражданство, даже проведя за границей лет тридцать, даже если родина их сильно обидела и вышвырнула вон. Я с такими знаком. – Он поднял бокал, прося налить ему еще вина, и добавил, чтобы мистер Саутворт не счел его излишне сентиментальным или не вполне нормальным: – Но я, конечно же, женился бы на Мэг, непременно женился бы, будь это необходимо ради моей безопасности. Да и обет целомудрия тоже не стал бы приносить. Нет, я просто предпочел избежать женитьбы. К счастью, сейчас уже не смотрят косо на пары, не состоящие в браке, – даже в провинциальном городе, даже коллеги по школе. Я как-то изворачивался. Родилась девочка, и все пошло обычным путем. Самым обычным из всех путей. С каждым днем я чувствовал себя все в большей безопасности, с каждым днем еще на один день приближалась возможность спастись из этой ловушки. Хотя время, как мне казалось, тянулось невероятно медленно.