Хавьер Мариас – Берта Исла (страница 43)

Снова и снова звучало уже привычное “мы”, и он, вне всякого сомнения, чувствовал себя частью целого или членом особого тайного клуба и черпал в этом силы.

– Но твои личные мотивы мне по-прежнему непонятны, – сказала я. – Вы не только защищаете Королевство, по твоему выражению, но и обязаны ото всех это скрывать. Не слишком ли высока цена? Ясно, что вся, абсолютно вся ваша работа является classified, то есть секретной, и останется такой до вашей смерти, даже после смерти. Тогда в чем тут выигрыш, кроме хороших денег, на которые мы, полагаю, в основном и живем? Никто никогда не назовет вас героями – и даже патриотами не назовет. Все ваши подвиги будут забыты просто потому, что о них никто не узнает. Какими бы глобальными и серьезными ни были бедствия, которые вы предотвратили. Коль скоро никто про них не узнал… Да, существовала угроза, да, могла случиться беда – и этого боялись, но не более того. Ведь людям свойственно считать напрасными, то есть преувеличенными, несбывшиеся опасения, считать их своего рода паранойей, над чем потом можно и посмеяться. Люди, которые в пятидесятые и шестидесятые годы строили ядерные бомбоубежища, главным образом в Соединенных Штатах, теперь наверняка потешаются над собой. Не знаю, по-моему, то, что в итоге не происходит, внимания не заслуживает. И то, о чем никто не знает, тоже, но с еще большим основанием. Пропасть между тем, что происходит, и тем, что не происходит, слишком велика, поэтому второе теряет всякое значение и его просто не стоит принимать в расчет. Мы подчиняемся силе фактов, только ими и руководствуемся. Вспомни, что случилось со мной. Если бы Кинделаны выполнили свой план и у меня на глазах погубили Гильермо, наши с тобой жизни были бы разрушены навсегда, и я бы не смогла тебя простить. Скорее всего, я прямо там же лишилась бы рассудка или кинулась бы на кухню, схватила нож и зарезала обоих, Мигеля и Мэри Кейт. Попала бы в тюрьму или в лучшем случае в сумасшедший дом. Но дело тогда свелось к угрозе, и я, уже придя в себя, относительно спокойно рассказала тебе про “эпизод”, потому что в самом главном ничего для нас не переменилось: ребенок жив и здоров, будет, надеюсь, нормально расти и развиваться; может, когда-нибудь я и ему об этом расскажу в виде занятной истории – и даже не без юмора расскажу. О том, какой опасности он однажды подвергся, лежа в своей колыбели. На самом деле отведенная угроза, предотвращенная беда – не более чем опасение. А если опасения остаются лишь опасениями, люди начинают считать их напрасными, то есть преувеличенными, то есть признаком паранойи, едва ли не поводом для шуток a posteriori. А если об угрозе мы даже не подозревали, тогда и забывать не о чем. Представь себе, что мятеж Франко был бы подавлен в первые же дни. О нем остался бы короткий комментарий внизу страницы в учебнике истории как о мелком событии времен Республики. А если бы мятежа боялись и о нем ходили слухи, но до дела так бы и не дошло? Никто не узнал бы имен тех, кто разрушил планы мятежников. Так ведь? Имен тех, кто предотвратил гражданскую войну и гибель миллионов. Не было бы погибших, не было бы чудовищных ее последствий, и подавление мятежа никто не воспринял бы как подвиг. – Я немного помолчала. Томас тем временем смотрел на меня, ожидая продолжения, удивленный моим неожиданным красноречием. – Судя по твоим словам, и ты тоже принадлежишь к людям такого рода и всегда будешь принадлежать. К числу тех, чьих имен не помнят или не знают. И ты на это согласился.

Томас как-то вяло поднял руку вверх, поставив локоть на стол, словно держал на ладони тяжелый земной шар или легкий череп Йорика. Не знаю почему, но я почувствовала в этом жесте некую снисходительность.

– Ты этого не понимаешь, Берта, потому что понять просто не способна. И неудивительно, поскольку ты с этим не связана. Многое до тебя просто не доходит, что доказывает твоя ошибка в использовании глагольных времен. Ты сказала примерно так: то, что мы будем делать, будет забыто. Правильно было бы сказать: то, что мы делаем, окружено забвением уже и сейчас, в тот самый час, когда делается. Как если бы, например, это делал еще не родившийся человек. Примерно так. Все забывается еще до того, как бывает сделано. И тут нет никакой разницы между “до” и “после”. Не сделано – значит, не сделано, то есть все всегда остается в прежнем состоянии, точно в том же. Даже в самом процессе нет никакого процесса. Готов согласиться, что понять это нелегко.

“Но и не трудно. Наверняка так его обучали, – подумала я. – Это ему внушили, а он хорошо усвоил урок. И теперь передо мной красуется, поскольку ему разрешили кое-что мне рассказать, но только самое необходимое, вот и можно покрасоваться. Хотя бы только передо мной, перед своей женой, я ведь не пустое место, а что-то для него значу. Все мы любим слегка прихвастнуть, иногда даже против собственной воли, это неизбежно, даже если существует запрет, которому мы готовы подчиняться”.

– Но и не очень трудно, – сказала я и вернулась к тому, с чего начала разговор, поскольку чем упорнее Томас отказывался отвечать, тем сильнее распалялось мое любопытство. – А что касается этих неизвестных женщин, возможно иностранок, скажи мне хотя бы, мы теперь пребываем в “до” или “после” того, что никогда не случалось, не случается и вроде бы никогда не случится? Понятно, что не в процессе.

На сей раз шутка получилась более удачной. Томас улыбнулся, по-прежнему держа на ладони земной шар, и снизошел до ответа. Хотя его ответ правдой мог не быть и наверняка правдой не был. Он отодвинул стакан с пивом и сказал, явно желая мне угодить:

– До сих пор такого не случалось. Но вполне могло и случиться.

– А если случится, то этого как бы и не будет, следуя твоей логике.

Он решил, что слишком разоткровенничался и по неосторожности начал сам себе противоречить. Всего пара коротких и необдуманных фраз – или слишком самонадеянных, – и он приоткрыл мне дверь в будущее, оставил щелку для новых вопросов, дал ниточку, за которую я могла потянуть. Он, словно сам того не заметив, ненароком зажег спичку в кромешной тьме. Словно тот, кто еще не родился, начал рождаться. Томас допустил, что нечто, то есть “это”, могло произойти. Он хотел бы исправить свою оплошность, но было поздно. И все равно попробовал:

– Именно так: этого не случится, потому что и на самом деле не случится, даже если случится.

И так прошли год, два, и три, и четыре, и пять, и шесть. После того как Томас смог рассказать мне – пусть и далеко не все, – чем на самом деле занимается, он был более спокойным, более покладистым, у него реже портилось настроение, он реже выглядел неприкаянным и страдал бессонницей – обычно это случалось перед самым отъездом в Лондон и сразу после возвращения в Мадрид, словно ему было нужно время, чтобы отключиться от своей другой жизни или других жизней – временных, но, наверное, прожитых с большим напряжением, и чтобы свыкнуться с мыслью, что та другая жизнь – какой бы она ни была в зависимости от обстоятельств – уже осталась позади и ту страницу он уже безвозвратно перевернул, а единственная, которая неизменно возвращается, повторяется и восстанавливается, – это жизнь со мной в нашем родном городе. Сначала медленно, потом все быстрее он приходил в себя и вроде бы освобождался от совершенного и испытанного за время долгой отлучки, а также от людей, среди которых неведомо где жил целыми неделями, а то и месяцами, которых наверняка обманывал, выдавая себя – тоже наверняка – за одного из них, за их единомышленника, или земляка, или соотечественника благодаря своему невероятному дару, обаянию и актерским способностям. Я была уверена, что сперва он из Мадрида ехал в Лондон, но потом, уже оттуда, хотя и не всегда, его направляли куда-то еще. Я научилась узнавать, или, вернее, догадываться, если он находился в другом месте, потому что, оставаясь в Лондоне – якобы в Форин-офисе, в офисах МИ-5 либо МИ-6, если только офисы у них были разные, – Томас довольно регулярно звонил мне, особенно после рождения Элисы, к которой испытывал слабость, мужскую слабость, ведь почти все мужчины испытывают ее к маленьким дочкам – девочки кажутся им милее и беззащитнее мальчиков, потому что, повзрослев, вряд ли станут с ними соперничать, в отличие от сыновей: те однажды могут вообразить себя главнее отцов, которых станут презирать, мечтая занять их место.

А вот когда он находился в какой-нибудь другой части Великобритании и проходил особого рода подготовку, как я догадалась или как он сам давал мне понять, мы разговаривали реже. В их работе, по всей видимости, никогда не прекращают тренироваться, обучаться, шлифовать свои навыки и совершенствовать умения; скорее всего, каждая операция требовала чего-то нового или подготовки ad hoc[26], безупречного владения нужным языком или говором, абсолютных беглости и естественности, а также знания истории, важных дат, топонимов, географии, обычаев и традиций. В своем воображении я вполне допускала, что Томас или кто-то иной с успехом могут выдавать себя за другого человека, но все-таки не за разных людей – в зависимости от мест и ситуаций, как бы ни изменяли они свою внешность, ведь слишком много факторов влияет на память, и это должно приниматься в расчет в момент преображения или исполнения порученной роли, в момент изобретения нового персонажа или замены его собой. То есть, если Томас переставал звонить мне, я делала вывод, что он задействован в очередной операции или работает “в поле”, как это у них называлось. Если звонки прекращались, то они прекращались совсем, и молчание продолжалось не меньше месяца, но чаще двух или трех, а то и больше, как случилось однажды, и я провела все это время в волнении, тревоге и страхе. В такие периоды я не получала от него ни строки, не слышала его голоса и не знала, жив ли он: а вдруг его разоблачили, и если это случилось, то что с ним сделают, не знала, куда он попал и вернется ли когда-нибудь ко мне; есть ли у него поддержка и можно ли рассчитывать на выкуп либо обмен, если дела пойдут совсем скверно или его арестуют; сумеют ли ему помочь коллеги, тот же Рересби например, или бросят на произвол судьбы и объявят пропавшим без вести.