Харуки Мураками – Слушай песню ветра. Пинбол 1973 (страница 5)
Она закрыла глаза.
– Все равно. Только ничего не спрашивай, ради бога.
Я открыл шкаф, порылся в вещах, выбрал голубое платье без рукавов и подал ей. Она надела платье через голову на голое тело, сама застегнула молнию на спине и еще раз вздохнула.
– Мне пора.
– Куда?
– Да на работу…
Она сказала это, как сплюнула. Потом, пошатываясь, встала. Я все сидел на краю кровати и смотрел, как она умывается и причесывается.
Комната была прибрана, но лишь до известного предела, за которым наступает равнодушие, – здесь оно разливалось в воздухе и давило мне на нервы. Площадь в шесть татами[2] была вся заставлена стандартной дешевой мебелью. Оставшегося места хватило бы на один матрац – именно там она стояла и расчесывала волосы.
– А что за работа?
– Тебя не касается.
В общем-то, конечно…
Я молча докуривал сигарету. Стоя спиной ко мне, она смотрела в зеркало и растирала кончиками пальцев тени под глазами.
– Времени сколько? – снова спросила она.
– Десять минут.
– Уже опаздываю. Ты тоже одевайся и иди домой. – Она сбрызнула одеколоном подмышки. – У тебя ведь есть дом?
– Есть, – буркнул я и натянул майку. Все еще сидя на кровати, глянул в окно. – Тебе куда ехать?
– В сторону порта. А что?
– Я тебя подброшу. Чтоб не опоздала.
Не выпуская щетки из руки, она уставилась на меня, чуть не плача. Если она поплачет, думал я, ей обязательно станет легче. Но она не заплакала.
– Слушай, что я тебе скажу, – сказала она. – Конечно, я перебрала и была пьяная. То есть какая бы дрянь со мной ни приключилась, отвечаю я сама.
Она деловито похлопала ручкой щетки по ладони. Я ждал, что она скажет дальше.
– Так или не так?
– Ну, так…
– Но спать с девушкой, когда она лишилась сознания – низость!
– Так я же ничего не делал…
Она чуть помолчала, точно сдерживаясь.
– Хорошо, а почему я тогда была голая?
– Сама разделась.
– Не верю!
Она бросила щетку на кровать и принялась засовывать в сумочку кошелек, помаду, таблетки от головной боли и другие мелочи.
– Вот ты говоришь, что ничего не делал. А доказать сможешь?
– Может, ты сама как-нибудь проверишь?
– А как?!
Казалось, она не на шутку сердится.
– Я тебе клянусь.
– Не верю!
– Придется поверить, – сказал я. И мне сразу стало неприятно.
Прекратив надоевший разговор, она вытолкала меня наружу, вышла следом и заперла дверь.
По асфальтовой дороге вдоль реки мы молча дошли до пустыря, где стояла моя машина. Пока я протирал салфеткой лобовое стекло, она обошла вокруг и недоверчиво уставилась на коровью морду, размашисто намалеванную белой краской на капоте. В носу у коровы было большое кольцо, а в зубах она держала белую розу и вульгарно ухмылялась.
– Это ты нарисовал?
– Нет, это еще до меня.
– А почему вдруг корова?
– И в самом деле, – сказал я.
Она отступила на два шага и еще раз посмотрела на коровью морду. Потом сжала губы, будто досадуя на то, что вдруг разговорилась, и села в машину.
Внутри была жара. До самого порта она молчала, вытирала полотенцем пот и без конца курила. Она делала три затяжки, внимательно смотрела на фильтр, словно проверяя, отпечаталась ли помада, а потом засовывала сигарету в пепельницу и доставала новую.
– Слушай, я опять насчет вчерашнего. Что я там говорила-то? – неожиданно спросила она, уже собираясь выйти из машины.
– Да разное…
– Ну хоть что-нибудь вспомни.
– Про Кеннеди.
– Кеннеди?
– Про Джона Ф. Кеннеди.
Она покачала головой и вздохнула:
– Ничего не помню.
Вылезая, она молча засунула за зеркало заднего вида бумажку в тысячу иен.
Стояла страшная жара. В раскаленном воздухе можно было печь яйца.
Я открыл тяжеленную дверь «Джейз-бара», по обыкновению навалившись на нее спиной, и глотнул кондиционированного воздуха. Застоявшиеся запахи табачного дыма, виски, чипсов, подмышек и канализации аккуратно накладывались друг на друга, как слои немецкого рулета.
Как обычно, я сел у дальнего конца стойки, прислонился к стене и оглядел публику. Три французских моряка в непривычной глазу форме, с ними две женщины, молодая парочка – и все. Крысы не было.
Я заказал пиво, а к нему сэндвич с мясом и кукурузой. Потом достал книгу, чтобы скоротать время до прихода Крысы.
Минут через десять вошла женщина лет тридцати в безобразно ярком платье. Ее налитые груди напоминали два грейпфрута. Она села через табурет от меня, точно так же оглядела помещение и заказала себе «гимлет»[3]. Отпив глоток, встала и до одурения долго говорила по телефону. Затем перекинула через плечо сумочку и отправилась в уборную. За сорок минут это повторялось три раза. Глоток «гимлета», долгий телефонный разговор, сумочка, уборная.
Передо мной возник Джей.
– Задницу не протер еще? – кисло спросил он. Хоть и китаец, а по-японски он говорил гораздо лучше моего.
Третий раз вернувшись из уборной, женщина огляделась, скользнула на соседний табурет и тихо спросила:
– Простите, у вас мелочи не найдется?
Я кивнул, выгреб из кармана мелочь и высыпал на стойку. Тринадцать десятииеновых монет.
– Спасибо. Очень помогли. А то я бармену уже надоела – разменяй, да разменяй…