Харриет Уокер – Новая девушка (страница 40)

Сейчас я понимаю — Чарльз уже много лет говорит мне об этом, — что я высекла сама себя. Та моя угроза изменить показания превратила Марго в нервное и зависимое от меня существо, так что все кончилось тем, что большую часть своей взрослой жизни я посвятила решению ее проблем и подтиранию ее соплей. Сколько раз мы с Чарльзом садились обедать, и тут раздавался звонок телефона или в дверь, и на пороге появлялась бледная как смерть Марго со своим обычным коровьим выражением на лице и словами: «Прости, мне нужна твоя помощь» или «Прости, но не могла бы ты меня выслушать?» или «Прости, но я никак не могу собраться…»

Я никогда не хотела задуматься над тем, почему она такая дерганая; что из того, что произошло в прошлом, заставило ее сомневаться в правильности своих суждений в настоящем, теперь, когда она уже стала успешной и взрослой женщиной. И уж совсем не хотелось мне думать о том, что во всем этом есть и доля моей вины.

Я так никогда и не узнала, куда отвезли Хелен, хотя наиболее подходящий ей реабилитационный центр находился недалеко от Лондона, города, откуда и приехала ее семья. Мои родители и те из учителей, которые решались вспомнить об инциденте, употребляли такие слова, как «вытяжение» и «прикована к постели». Кто-то сказал мне, что большую часть времени Хелен будет проводить в больнице. Кости ее ног разлетелись на мелкие кусочки, позвоночник тоже был поврежден, а это значило, что ей надо провести в полной неподвижности по крайней мере месяца три.

А еще мне сказали, что ей необходим головной фиксатор, что показалось мне чем-то из области черного юмора, особенно если вспомнить о том, как она обращалась с Марго. Но потом я прочитала, что речь идет о вкручивании винтов в череп. Так что ничего смешного в этом не было.

Мне сказали, что пройдет много месяцев, прежде чем она снова сможет сидеть, может быть, годы, прежде чем сможет ходить, — но рано или поздно это произойдет, и тогда она вновь станет нормальным человеком. Так что все, кто узнает ее во взрослом возрасте, не догадаются, через что ей пришлось пройти. Это сказала мне миссис Уилсон в первый день, когда я пришла в школу после случившегося.

— А я могу ей написать? — спросила я тогда.

Я уже знала, что пошлю ей: музыкальные записи и зашифрованные послания со всякими смешными историями — этого будет достаточно, пока мы не встретимся вновь.

— Боюсь, милая, что ее родители запретили сообщать новый адрес, — ответила учительница. — Хелен хочет начать жизнь с чистого листа.

Этим все и закончилось.

А потом я чувствовала себя как друг ветерана войны, человека, которому не дает покоя то, что делал он и что сделали с ним. Радость и дух товарищества куда-то исчезли. Как и чистота отношений. И смех. Мы с Марго больше никуда не выходили вместе и все два года перед поступлением в университет держались друг за друга как за никому не нужный балласт.

В Кембридже я испытала облегчение. Новые друзья, с которыми не было проблем — по крайней мере, проблем, обусловленных ужасами действительности. Жизнь вращалась вокруг обычных вопросов здоровья, красоты и прочих статусных мелочей. Обычные интересы великовозрастных детей, еще не успевших столкнуться с реалиями жизни. И мое общение с ними не давило на меня, как мельничный жернов. С ними я вновь стала наслаждаться своей молодостью, поскольку то, что случилось со мной, Марго и Хелен, казалось, состарило меня на несколько десятилетий еще до того, как мне исполнилось семнадцать.

Мы с Марго были единственными, кто знал правду о причине падения Хелен, и мы тащили на себе этот груз, как могильщики тащат на плечах гроб. И хотя мы никогда не обсуждали этого, теперь я понимаю, что в нашем чувстве вины было и успокоение, общее, хотя и не одинаковое для каждой из нас. И наша дружба, обосновавшаяся на пороховой бочке, могла сохраниться лишь в том случае, если мы обе выполним взятые на себя обязательства.

Именно поэтому мы не теряли друг друга из виду все эти годы. Мы были похожи, у нас имелись общие интересы, мы беспокоились друг о друге — но объединяла нас все-таки совместная вина. Я старалась дистанцироваться от Марго, насколько это было возможно, но у нас уже выработались определенные стереотипы в общении — я не могла отказать ей в случае необходимости.

Когда она сообщила мне, что беременна, всего через несколько месяцев после моего сообщения о том же, мне показалось, что это возможность начать все с чистого листа. Цветы часто вырастают на мусорных кучах. И пока обменивались посланиями, вместе ходили за покупками и что-то планировали, мы вновь становились ближе друг другу. Стали подругами неразлейвода, к нам вернулась наша старая телепатическая связь. Однажды Марго позвонила мне сразу же после того, как у меня начались схватки Бракстона-Хикса[39].

Но после смерти Джека все испарилось за одну ночь. Я не хотела, чтобы она ко мне приближалась. Ненавидела ее. Проклинала ее за ее неосознанное самодовольство, за то, что она ведет жизнь, которую должна была вести я, и за то, что в ее теле зреет плод, в то время как мое превратилось в стерильную скорлупу, полную ощущения невос-полнимой утраты.

Смерть Джека затронула нечто, спрятанное очень глубоко у меня в душе — так дождевые капли, падающие на гладкую поверхность пруда, рано или поздно взбаламучивают ил на дне. Те чувства, которые я глубоко прятала с самой школы, вдруг выплеснулись на поверхность. Давно знакомое негодование и прошлые ошибки преследовали меня, как эринии[40].

Увидев фото Лайлы, которое Марго разместила в Инстаграме, я убедила себя, что меня разозлило именно ее недомыслие — то, что она, ничуть не смутившись, стала размахивать фотографией своей здоровой и жизнерадостной малышки, как флагом. Но в тот момент я лгала себе самой. Я не злилась — я была в ярости.

Корона из растущих пучками волосиков цвета сена под крохотным шерстяным капюшоном. Лицо Ника и глаза Марго. Я, наверное, всю жизнь провела, глядя в эти глаза, а им вечно что-то было от меня нужно. Сейчас им требовалась моя преданность. Я поняла, что девочка в кафе — их дочь, и в тот же самый момент она навсегда завоевала мое сердце — пушистое существо, одетое в дорогой вязаный комбинезончик. По одному виду вещи я догадалась, с каким удовольствием мать покупала ее. При этом я разозлилась еще больше, потому что это простое удовольствие было доступно Марго и недоступно для меня. И это после всего, что она сделала…

В случаях какой-то тяжелой утраты вам обычно говорят, что время — лучший лекарь, что большое видится на расстоянии. Но это не работает, когда вы потеряли ребенка. Его смерть настолько невообразима, что время и расстояние просто дают вам возможность еще больше возмутиться по поводу несправедливости произошедшего и поразмышлять по поводу того, кем мог бы стать ваш ребенок и чего он мог бы достичь в жизни. В некоторых группах поддержки, куда я пыталась ходить в самом начале, имелись ветераны, посещавшие собрания вот уже тридцать лет.

Нет, единственное, что может примирить вас с потерей ребенка, — это появление нового.

Часть III

1

Мэгги

Выйдя из дома Марго и дойдя до главной улицы, Мэгги услышала, как ее окликнула какая-то женщина. В голосе слышался сильный местный акцент с глубокой хрипотцой, которую можно было объяснить холодом на улице: «Простите! Послушайте!»

Мэгги повернулась к женщине лицом. И увидела ту, что сидела в кафе, — она шла в ее сторону, запахивая потуже зеленую парку и слегка наклоняясь навстречу легкому ветерку.

— Я вас разыскивала, — сказала женщина. — Вы оставили это на столе, и я надеялась вас догнать.

И женщина протянула ей чашку-поильник Лайлы кислотного фиолетового цвета. Мэгги считала, что она убрала ее на дно коляски, но, по-видимому, забыла взять, запутавшись во множестве вещей девочки. Решив, что Марго не будет слишком злиться из-за исчезновения какой-то чашки, Мэгги решила захватить ее с собой на обед на следующей неделе. А сейчас лучше дать Марго немного успокоиться после всего, что только что произошло.

— Спасибо! Как это мило с вашей стороны! — ответила Мэгги. — Я совсем не привыкла таскать с собой все эти детские причиндалы — это была дочка подруги… Я уже вернула ее маме.

И она пожала плечами, надеясь, что в этом движении достаточно и любви к ребенку, и облегчения от того, что она от него избавилась.

— Простите меня, пожалуйста, — женщина нервно переступала с ноги на ногу, — а вы не та женщина — вы только правда простите меня, если я слишком назойлива, — которая была на обложке последнего номера «От»? — Она улыбнулась с извиняющимся видом и покрепче ухватилась за рукав своей куртки армейского кроя.

Вот оно! Мэгги не стала скрывать, что ей невероятно приятно быть узнанной. Это случилось с ней впервые. Если б у нее был хвост как у павлина, то она распустила бы его от восторга.

— Ну да, это я, — призналась она и протянула руку. — Мэгги Бичер. Надеюсь, вам понравился материал?

Женщина коротко хохотнула. Было видно, как она расслабилась, и смущение от того, что ей пришлось задать столь прямой вопрос, куда-то испарилось. Она крепко пожала протянутую руку Мэгги.

— Винни Кло. Действительно понравился. То есть, я хочу сказать, сама замужем, а там было так много всякого, с чем я уже сталкивалась. А то, что вам не нужен…