Харлан Кобен – Победитель (страница 79)

Так стоит ли удивляться, если какая-то семья поступает аналогичным образом?

Мой дядя Олдрич с ранних лет совершал дрянные поступки и никогда не расплачивался за них. Он никогда не обращался за профессиональной помощью, хотя, если быть честным, помочь таким людям невозможно.

Их можно только остановить, подавить, усмирить.

– Вин, и что теперь?

Помните мои слова в самом начале? Ничто так не связывает людей, как кровь, и нет субстанции более взрывоопасной, чем она. Я думаю об одинаковой крови, циркулирующей по нашим жилам. Может, и я унаследовал что-то из наклонностей дяди Олдрича? Не этим ли объясняется моя тяга к насилию? А Патриша? Может, это генетический сбой? Может, у дяди Олдрича была поврежденная хромосома или нарушение химического баланса в организме? Может, при серьезном врачебном вмешательстве это было устранимо?

Не знаю, и меня это не особо заботит.

Я получил все ответы. Вот только что с ними делать?

Глава 36

Жизнь, проживаемая нами, состоит из оттенков серого.

Для большинства людей это проблема. Гораздо легче видеть мир черно-белым. Кто-то абсолютно хорош или абсолютно плох. Иногда я пытаюсь с помощью Twitter и социальных сетей взглянуть на царящее там негодование: реальное, придуманное или ложное. Ярость и гнев – самые простые эмоции, напористые, стремящиеся привлечь к себе внимание. Рассудительность и благоразумие трудны для восприятия, заставляют напрягаться и вызывают скуку.

В том, что касается ответов, «бритва Оккама» работает в обратном направлении: если ответ прост, он почему-то вызывает подозрения.

Хочу вас предостеречь. Вы не согласитесь с некоторыми решениями, принятыми мной. Не особенно заморачивайтесь по этому поводу. Я сам не знаю, правильно ли поступил. Согласно моей личной аксиоме, будь я уверен, то, вероятнее всего, ошибался бы.

Я возвращаюсь в «Дакоту». У дверей меня ждет ПТ. Веду его к себе и наливаю коньяк в бокалы.

– Арло Шугармен мертв, – говорю я.

ПТ – мой друг. Я совсем не верю в наставников, а если бы верил, ПТ был бы одним из них. Он всегда хорошо ко мне относился и был честен.

– Ты уверен? – спрашивает он.

– Мои люди навестили крематорий, который обслуживает церковь Святого Тимофея, и проверили записи о кремациях за пятнадцатое июня одиннадцатого года и за несколько дней в ту и другую сторону. Они также проверили выдачу свидетельств о смерти на эту дату в пределах Большого Сент-Луиса.

ПТ сидит в кожаном кресле с подголовником. Он откидывается назад и чертыхается. Я жду. ПТ качает головой и говорит:

– Вин, я хотел его схватить. Я хотел предать его суду.

ПТ поднимает бокал с коньяком:

– За Патрика О’Мэлли.

– За Патрика, – вторю я.

Мы чокаемся. ПТ тяжело приваливается к спинке.

– Я так хотел исправить эту ошибку.

– Если это действительно было вашей ошибкой, – говорю я, держа бокал возле губ.

– Что ты имеешь в виду? – морщится ПТ.

– Вы тогда были младшим агентом, – напоминаю я.

– И что?

– Значит, решения принимал он.

ПТ осторожно ставит бокал на подставку.

– Какие решения? – спрашивает он, пристально глядя на меня.

– Не ждать подкрепления. Войти в дом через заднюю дверь.

– Вин, что ты хочешь этим сказать?

– Вы обвиняете себя. Почти полвека вас не оставляет чувство вины.

– А ты бы себя не винил?

Я пожимаю плечами:

– Кто дал наводку по Шугармену?

– Звонок был анонимным.

– Кто вам сказал, что анонимным? – спрашиваю я. – Впрочем, это не имеет значения. Вы оба поехали к указанному дому, но, когда приехали туда, спецагент О’Мэлли принял решение не дожидаться подкрепления.

ПТ смотрит на меня поверх бокала:

– Он считал, что дорога каждая минута.

– И при этом нарушил протокол.

– Формально да.

– Он решил войти в дом через заднюю дверь. Скажите, ПТ, кто из них выстрелил первым?

– Какая тебе разница?

– Вы мне не рассказывали. Так кто выстрелил первым?

– Мы этого попросту не знаем.

– Однако спецагент О’Мэлли стрелял из своего оружия. Это вы подтверждаете?

Несколько секунд я нахожусь под жестким взглядом ПТ. Затем он прислоняется к подголовнику и закрывает глаза. Я жду его дальнейших слов. Он молчит. Сидит, закрыв глаза и склонив голову набок. ПТ выглядит старым и усталым. Я молчу. Я сказал достаточно. Возможно, спецагент Патрик О’Мэлли проявил излишнее рвение. Возможно, ему хотелось поймать Арло Шугармена и сделаться героем, хотя и в нарушение стандартной процедуры ФБР. А может, О’Мэлли, обремененный шестерыми детьми, слышал о щедром вознаграждении, объявленном Ниро Стончем за поимку или убийство кого-то из «Шестерки с Джейн-стрит». Пусть они сами никого не убивали, но по их вине погибли люди. Велика ли беда, если одного из них застрелят при попытке к бегству?

Ответа я не знаю.

Мне не хочется давить на ПТ.

Жизнь, проживаемая нами, состоит из оттенков серого.

– Вин!

– Да.

– Ты больше ничего не говори. Ладно?

Я молчу. Просто сижу с коньячным бокалом в руке, смотрю на моего друга и на вечернюю темноту, окутывающую нас.

На следующее утро я еду в Бернардсвилл, штат Нью-Джерси, чтобы снова побывать у миссис Паркер и мистера Роуэна.

Для меня это самый тяжелый из всех оттенков серого.

Они взяли с меня обещание: рассказать о том, что я узнал об их детях.

Как поступить? Рассказать этим престарелым родителям, что их дети давно мертвы, или не развеивать их надежд? Пусть тешат себя иллюзиями, что Билли и Эди каким-то образом удалось спастись и они где-то осели, а потом у них появились дети и даже внуки. Какую пользу принесет моя правда двум немощным старикам? Не проще ли оставить их жить в своих безобидных фантазиях? Не окажется ли моя правда убийственной для миссис Паркер и мистера Роуэна? Имею ли я вообще право принимать такое решение?

Я предупреждал: возможно, вы не согласитесь с некоторыми из принятых мной решений.

Это одно из них.

Миссис Паркер и мистер Роуэн почти пятьдесят лет ждали правду о судьбе своих детей. Я знаю правду. Я обещал им ее рассказать.

И я рассказываю. Я обхожусь без тягостных подробностей. К счастью, старики и не спрашивают.

Когда я заканчиваю, миссис Паркер берет мою руку в свои: