Харлан Кобен – Победитель (страница 62)

– А вы знали, куда он отправился после выпуска?

– Нет. У подполья свои правила. Чем меньше людей о тебе знают, тем ты в большей безопасности. Мое участие в его жизни завершилось.

Тупик.

Однако я не считаю, что наш разговор зашел в тупик.

– У меня нет намерений причинять ему зло, – говорю я.

Элина оглядывается на витрину салона. Все, кто внутри, по-прежнему глазеют на нас.

– Как вам удалось так быстро выкупить мой долг?

– Это несложно.

– Ну да, вы же владеете картиной Вермеера.

– Не я, а моя семья.

Она встречается со мной глазами и удерживает взгляд:

– Вы сверхбогач. – (Не вижу смысла отвечать.) – Я вам сказала, что Арло оставил меня ради другого предмета симпатий.

– Да, помню.

– Я назову вам имя при выполнении двух условий.

– Слушаю, – говорю я, сцепляя пальцы.

– Первое. Если вы его найдете, пообещайте внимательно выслушать его. Если он убедит вас в своей невиновности, вы его отпустите.

– Принято, – отвечаю я.

Я не считаю, что это обещание меня к чему-то обязывает. Отчасти я верю в лояльность и всякие там «Дал слово – держись». Отчасти, но не целиком. Я руководствуюсь тем, что считаю наилучшим в той или иной ситуации, а не фальшивыми обещаниями и такой же фальшивой лояльностью. Мое «Принято» еще ничего не значит.

– И какое второе ваше условие?

– Вы прощаете мне все мои долги.

Должен признаться: я впечатлен.

– Суммарно ваши долги превышают сто тысяч долларов.

– Но вы же сверхбогач, – пожимает плечами Элина.

Честное слово: мне это нравится. Очень даже нравится.

– Но если окажется, что вы меня обманули… – начинаю я.

– Не окажется.

– Вы думаете, есть шанс, что они по-прежнему вместе?

– Да. Они сильно полюбили друг друга. Так вы принимаете мои условия?

Это обойдется мне в шестизначную сумму. Однако такие суммы я теряю и приобретаю каждую минуту, как только открываются рынки и биржи. Вдобавок я филантроп, в основном потому, что могу себе это позволить. Элина Рэндольф с ее салоном кажется достойным объектом для проявления моей филантропии.

– Я принимаю ваши условия.

– Не возражаете, если мы устно это подтвердим?

– Как вы сказали?

Она включает диктофон на мобильнике и заставляет меня повторить обещание.

– Пусть останется в качестве подтверждения, – говорит Элина.

Мне хочется ей сказать, что я отвечаю за свои слова, но мы оба знаем истинную цену подобных утверждений. Эта женщина нравится мне все больше и больше. Закончив запись, она убирает мобильник в сумочку.

– Ну и ради кого Арло Шугармен вас оставил?

– Я не сразу поняла.

– Это как?

– Семидесятые годы. Мы учились в евангелическом заведении. У меня в голове не укладывалось…

– Что не укладывалось? К кому он от вас ушел?

Элина Рэндольф берет лист с отсканированной страницей из ее старого ежегодника. Потом указывает не на Арло, а на главного певца в дальнем левом углу снимка. Я прищуриваюсь, чтобы получше рассмотреть нечеткое черно-белое изображение.

– Кельвин Синклер, – говорит она.

Я вопросительно смотрю на нее.

– Потому мы и расстались. Арло осознал, что он гей.

Глава 27

К Эме я отношусь слишком заботливо, и это меня бесит.

Я никогда не хотел детей, поскольку не хотел испытывать чувство жуткой уязвимости, когда угроза благополучию другого человека способна меня разрушить. Единственный канал, через который мне можно сделать больно, – это моя биологическая дочь Эма. Сейчас она сидит напротив. Мы обедаем в моей квартире с видом на Центральный парк. Впустить ее в мою нынешнюю жизнь означает познать беспокойство и боль. Кто-то скажет, что родителям свойственно беспокоиться за детей и что это чувство делает меня человечнее. Пусть говорят. Кто хочет быть человечнее? Это ужасно.

Я не обзавелся детьми, поскольку не хотел испытывать страхи. Я не стал отцом, поскольку каждая привязка является помехой. Сейчас объясню. Я подошел к этому вопросу аналитически. Перечислил себе все позитивные моменты присутствия Эмы в моей жизни: любовь, общение, возможность о ком-то заботиться и так далее. Затем перечислил негативные, первое из которых: вдруг с ней что-то случится?

Когда я смотрю на это «уравнение», негативные величины перевешивают.

Я не хочу жить в страхе.

– С тобой все о’кей? – спрашивает Эма.

– Все клёво, – отвечаю я.

Она выпучивает глаза.

Ее настоящее имя Эмма, но она всегда носит черную одежду, красит губы черной помадой и предпочитает серебряные украшения. Когда она была классе в седьмом, какой-то тупарь заявил, что она похожа на «готов» или «Эмо». Одноклассники начали звать ее Эма, считая это остроумным и задевающим самолюбие. Но Эма обратила все в свою пользу и приняла новое имя. Сейчас она старшеклассница, дополнительно занимающаяся искусством и дизайном.

Когда Анджелика Уайетт забеременела, то не поставила меня в известность. О рождении Эмы я тоже ничего не знал. Когда же наконец Анджелика соизволила мне сообщить, я не только не рассердился, но не испытал даже малейшего раздражения. Она знала мои воззрения относительно детей и уважала их. Но через несколько лет решила раскрыть карты, сделав это по трем причинам. Первая: она сочла, что прошло достаточно времени (так себе причина); вторая: я заслуживаю знать правду (причина еще более так себе, поскольку я ничего не заслуживаю); и третья: если с ней что-то случится – тогда она очень боялась рака груди, – будет кому помочь Эме (самая разумная причина).

Зачем я вам все это рассказываю?

Я не заслуживаю отношений с Эмой. Когда требовалось, меня не было рядом, и даже если бы мне представился шанс, я бы все равно им не воспользовался. Поэтому даже в мыслях я называю ее своей биологической дочерью. Эма великолепна во всех отношениях, но я здесь ни при чем. Я не имею права купаться в лучах родительской славы и чувствовать себя причастным к ее великолепию.

Я не напрашивался на эти встречи с ней. Я вообще их не хотел (я уже объяснял вам все «за» и «против»). Но Эма сама сделала выбор, и мне необходимо его уважать.

И потому, нравится мне или нет, у нас происходят совместные завтраки и обеды.

Добавлю: Эма меня понимает.

– У меня появился бойфренд, – сообщает она.

– Даже слышать не хочу.

– Не будь таким.

– Я всегда такой.

– И даже совета не дашь?