Харлан Кобен – Победитель (страница 30)

– Может, он все придумал? Или…

– Нет, не придумал. Я сама читала в «Пост». Отделение Манхэттенского банка на Семьдесят четвертой. Когда мы в последний раз виделись, он даже сказал мне, что банк прислал ему сообщение.

– На телефон?

– Не знаю. Наверное.

– У него был телефон?

– Дешевка. Их еще одноразовыми зовут. Купила ему в «Дуэйн Риде». На таком можно годами сохранять один и тот же номер. Подробностей не знаю.

Насколько мне известно, в квартире Стросса не было найдено ни одного телефона.

– Он всегда держал телефон выключенным, – продолжает Кэтлин. – Боялся, что его засекут и выследят. Включал только раз или два в неделю, чтобы проверить сообщения.

– И банк отправил ему эсэмэску?

– Вроде бы. Или почтой прислали. Гадать не буду. Вроде приглашали его в филиал, или что-то в этом роде.

– И он ходил туда?

– Не знаю.

Снова думаю над ее словами, потом говорю:

– В пятницу Рай Стросс выходил из «Бересфорда» днем. Не прошло и часа, как он вернулся, причем не один.

– Вернулся в квартиру? С гостем?

– С невысоким лысым человеком. Они прошли через подвал.

– Должно быть, сам привел к себе убийцу. – Кэтлин качает головой. – Бедняга Рай. Мне будет его не хватать.

Кэтлин допивает коньяк и подходит ко мне. Ближе, еще ближе. Я не отодвигаюсь. Она кладет мне руку на грудь. На ней облегающая блузка. Она смотрит на меня изумрудными глазами. Потом ее рука медленно скользит по моему телу и обхватывает яйца.

– Не хочется мне что-то быть сегодня одной, – шепчет она и чуть-чуть надавливает.

Так она остается у меня.

Глава 14

Я сплю, хотя слово «сон» не подходит для этих ранних утренних часов, проведенных на антикварной барочной кровати и под балдахином на четырех столбиках. Кровать отделана красным деревом и устлана вышитым кружевным покрывалом. Надо признаться, кровать слишком уж доминирует в пространстве спальни; четыре ее столбика почти царапают потолок, но она создает настроение.

На восходе Кэтлин целует меня в щеку и шепчет:

– Найди мерзавца, который его убил.

У меня нет желания мстить за Рая Стросса, особенно если учесть его возможную причастность к одному или нескольким пакостным делам. Я перечисляю в хронологической последовательности: кража произведений искусства, принадлежащих моей семье, убийство моего дяди и похищение моей двоюродной сестры.

Отсюда вопрос: что нужно лично мне во всей этой истории?

Я встаю и принимаю душ. Вертолет уже готов. Когда он опускается в Локвуде, я вижу отца. Он ждет меня. На нем синий блейзер, брюки цвета хаки, мокасины с кисточками и красный галстук «аскот». Так он одевается почти каждый день с небольшими вариациями.

Его редеющие волосы зачесаны назад. Он стоит, заложив руки за спину и приподняв плечи. Я вижу себя через тридцать лет, и зрелище мне совсем не нравится.

Мы обмениваемся крепким рукопожатием и неуклюже обнимаемся. У моего отца пронизывающие синие глаза, они кажутся всезнающими даже сейчас, когда его разум все более утрачивает былую ясность и дает сбои.

– Рад тебя видеть, сын.

– И я тебя тоже.

У нас одинаковые имена. Мы оба зовемся Виндзор Хорн Локвуд. Он второй, я – третий. Его называют Виндзором, меня, как и моего любимого деда, – Вином. У меня нет сыновей, только биологическая дочь, так что, если я, выражаясь словами отца, не «подниму ставки», третий Виндзор Хорн Локвуд станет последним. Я вовсе не считаю это какой-то большой трагедией.

Мы идем к дому.

– Я так понимаю, нашли картину Вермеера, – говорит отец.

– Да.

– Эти события плохо отразятся на нашей семье?

Странноватый вопрос для начала разговора, но я не удивляюсь.

– Не понимаю, каким образом.

– Прекрасно. Ты видел картину?

– Видел.

– Она не повреждена? – Получив успокоительный кивок, отец продолжает: – Потрясающая новость. Просто потрясающая! И никаких следов Пикассо?

– Нет.

– Скверно.

Впереди, слева от нас, стоит конюшня. Отец даже не поворачивает головы в ту сторону. Наверное, вы удивитесь, отчего я так много говорю про какую-то конюшню. Отвечу вам напрямик: я не должен был так поступать. Я вел себя неправильно. Я винил свою мать, и это было ошибкой. Теперь я понимаю. А тогда, будучи восьмилетним мальчишкой…

Как бы вам это объяснить и одновременно не показаться дураком…

Это было вскоре после похорон деда. Мы с отцом прогуливались и, ничего не подозревая, зашли в конюшню. Она оказалась ловушкой. Сейчас я это знаю. Тогда не знал. Но тогда я очень многого не знал.

Короче говоря, зайдя туда, мы увидели мою мать совершенно голой. Она стояла на четвереньках, а мужчина, находившийся с ней, трахал ее сзади.

Как жеребец кобылу.

Вижу ваши понимающие кивки. Этот случай многое проясняет. Так вы думаете, цокая языком. Теперь понятно, почему я не могу построить отношений ни с одной женщиной и рассматриваю женщин лишь как объект для секса. Теперь понятно, почему я боюсь получить душевную травму. И вот еще одна странность: вспоминая тот день, я вижу не мать на четвереньках, не руку любовника, держащего ее за волосы, и не ее выпученные глаза. Нет, отчетливее всего я вспоминаю побледневшее лицо отца, его приоткрытый рот почти как сейчас, после инфаркта, его потерянные глаза, глядящие в никуда.

Я уже говорил, мне было восемь лет. Мать свою я так и не простил.

Это меня злит.

Знаю, мое поведение было вполне понятным. Но через много лет, оказавшись возле постели умирающей матери, я вдруг понял, сколько лет растратил понапрасну из-за собственной глупости. Здесь подходит банальная фраза о краткости человеческой жизни. Я думаю о том, чтó потеряли она и я. А ведь простое прощение могло бы сделать ее недолгую жизнь гораздо насыщеннее, да и мою тоже. Почему тогда я этого не понимал? За прожитые годы я мало в чем раскаиваюсь. И первым в цепочке раскаяний стоит отношение к матери. Пока она была жива, я не задумывался о том, что у матери, возможно, имелись причины завести любовника. Возможно, она изменила отцу, не подумав о последствиях, или, подобно каждому из нас, совершила трагическую, непоправимую ошибку. Когда она забеременела и вышла замуж за моего отца, ей было всего девятнадцать. Возможно, у нее имелись желания, которых она не могла объяснить. Возможно, она, как и ее старший сын, не была создана для моногамии. Возможно, мой отец (кстати, он потом был женат еще дважды) и тяжеловесное старинное великолепие Локвуд-мэнора действовали на нее угнетающе и мешали свободно дышать. Я допускаю, что мать вовсе не хотела разрушать семью и вредить своим детям. Наконец, я допускаю, что она по-настоящему любила того мужчину. В конце концов, кто знает правду? Только не я, поскольку я никогда не спрашивал, никогда не давал ей шанса объясниться, отказывался выслушивать ее, пока не стало слишком поздно. Я был всего лишь ребенком, но ребенком упрямым.

Мною двигало желание избавиться от постройки, ставшей для нас с отцом причиной жутких воспоминаний, и я сровнял конюшню с землей, а потом выстроил на ее месте новую. Но сейчас это строение видится мне памятником собственной глупости и упрямства, памятником лет, ошибочно потраченных на осуждение матери.

Отец берет меня за руку. Так ему легче идти.

– Когда нам вернут Вермеера?

– Скоро.

– Хорошо. Больше мы не отдадим картину ни на какие выставки, – ворчит он. – Мы не можем похвастаться обширной коллекцией. Два принадлежащих нам шедевра больше не должны покидать стен Локвуда.

Я с ним не согласен, однако не вижу смысла возражать ему сейчас. Я очень люблю отца, хотя, если быть объективным, он почти не заслуживает восхищения. Типичный богач, не умеющий приумножить свое состояние. Он унаследовал огромное богатство, что дало ему широчайший спектр возможностей. Он же предпочел проводить годы жизни, занимаясь тем, что нравилось ему больше всего: играть в гольф и теннис, посещать роскошные клубы, путешествовать, читать и на дилетантском уровне заниматься просветительством. Он много выпивает, хотя язык у меня не поворачивается назвать его алкоголиком. Интереса к работе он не питает, да и с какой стати? Подобно многим богачам, отец балуется благотворительностью, жертвуя достаточно, чтобы выглядеть щедрым, но не столько, чтобы хоть немного себя ущемить. Он очень заботится о внешнем впечатлении и репутации. У тех, кто унаследовал огромные деньги, странная психология. Глубоко внутри они сознают, что палец о палец не ударили для получения всех этих благ. На самом деле им просто повезло. И в то же время разве это не говорит об их избранности? Мой отец страдает этим недугом. «Раз у меня все это есть, – рассуждает он, – следовательно я превосхожу очень и очень многих». Подобное рассуждение ведет к неутихающему внутреннему сражению, направленному на поддержание ложной уверенности в том, что он «заслужил» все эти богатства, что он «достоин» их. Чтобы не разрушить миф, который вы сами же сотворили, приходится оттеснять подальше очевидную правду. А она гласит, что судьба и случайность в большей степени определяют ваше место в жизни, нежели «блестящий ум» или «трудовая этика».

Но мой отец и такие, как он, знают правду. Глубоко внутри. Мы все знаем. Она действует губительно и заставляет нас чем-то это компенсировать.

– В новостях сообщили, что нашего Вермеера обнаружили в какой-то нью-йоркской квартире, – говорит отец.

– Да.

– И вор был найден мертвым? Это так?