Харлан Кобен – Не говори никому. Беглец (страница 11)

Поэтому, только удостоверившись, что Ким далеко, я подвинулся поближе к Хойту и негромко сказал:

— Могу задать вам один вопрос?

Он не ответил, подарив взамен один из самых своих скептических взглядов.

— Хотелось бы знать… — Я осекся. — Хотелось бы знать, какой вы увидели ее.

— Увидел ее?

— Я имею в виду, когда вошли в морг.

Что-то случилось с его лицом. Как будто по монолитной стене вдруг побежали трещинки.

— Ради всего святого, зачем тебе знать?

— Просто я часто думаю об этом, — промямлил я. — Особенно сейчас, в годовщину…

Хойт вскочил и вытер ладони о штаны.

— Хочешь выпить?

— Не откажусь.

— Бурбон годится?

— Вполне.

Он прошел к старенькому бару, стоявшему у камина и, таким образом, около фотографий. Я отвел взгляд.

— Хойт, — окликнул я.

— Ты врач, — отозвался он, открывая бутылку. — Ты видел кучу покойников.

— Да.

— Значит, сам знаешь.

Я не знал.

Он принес мне выпить. Я схватил стакан, пожалуй чересчур быстро, и сделал жадный глоток. Хойт внимательно проследил за моими действиями и поднес свой стакан к губам.

— Я никогда не спрашивал о деталях, — попытался объяснить я.

(Более того, я их избегал. Другие «родственники жертв», как называли их журналисты, выплескивали свое горе наружу. Они каждый день приходили на суд, слушали показания Киллроя и рыдали. Я — нет. Возможно, это помогало им пережить боль. Я предпочитал справляться со своей в одиночку.)

— Не нужны тебе эти детали, Бек.

— Келлертон сильно ее избил?

Хойт внимательно изучал напиток.

— Для чего ты спрашиваешь?

— Я должен знать.

Тесть поглядел на меня поверх стакана. Его глаза неторопливо рассматривали мое лицо, словно стремясь пробуравить кожу. Я стойко выдержал этот взгляд.

— Ну, были у нее синяки.

— Где?

— Дэвид!

— На лице?

Хойт сузил глаза, будто пытался рассмотреть что-то вдали.

— Да.

— И на теле?

— Я не разглядывал тело, — раздраженно ответил тесть. — Скорее всего, да.

— Почему вы не разглядывали тело?

— Я был там как отец, а не как полицейский. Просто опознал ее — и все.

— Это было нетрудно? — не унимался я.

— Что — нетрудно?

— Опознать ее. Вы сами сказали, она была в синяках.

Его лицо окаменело. Он поставил стакан, и я с ужасом понял, что зашел слишком далеко. Надо было придерживаться первоначального плана и держать язык за зубами.

— Ты действительно хочешь это услышать?

«Нет», — подумал я. Но кивнул.

Хойт Паркер скрестил руки на груди, закачался с пятки на носок и завел монотонным голосом:

— Левый глаз Элизабет распух и не открывался. Нос был сломан и расплылся как шлепок цемента. Через весь лоб тянулся порез, сделанный, предположительно, открывалкой. Челюсть вывихнута и болталась на связках. На правой щеке — выжженная буква «К». Запах горелой кожи тогда еще не выветрился…

Мой желудок сжался.

Хойт жестко поглядел мне в глаза:

— Хочешь знать, что было хуже всего, Бек?

Я молча ждал.

— Несмотря на увечья, — сказал он, — я понял, что это Элизабет, в тот же миг, когда ее увидел.

Глава 7

Пузырьки в шампанском лопались в такт сонате Моцарта. Звуки арфы переплетались с приглушенными голосами гостей. Гриффин Скоуп шел по залу, лавируя между черными смокингами и сверкающими вечерними платьями. Предложи людям описать Гриффина одним словом, и большинство скажет: миллиардер. Остальные, возможно, вспомнят, что он влиятельный бизнесмен, статен и высок, муж и дедушка. И еще ему исполнилось семьдесят лет. Конечно, может быть, кто-то расскажет о его привычках, генеалогическом древе и организационных способностях. Однако первым словом — в газетах, на телевидении, в разнообразных опросах — всегда будет «миллиардер».

Миллиардер Гриффин Скоуп.

Он родился уже богатым. Его дед в свое время стал одним из первых в Америке фабрикантов, отец приумножил капитал, сам Гриффин увеличил его многократно. Многие богатые семьи разорились в третьем поколении, но не Скоупы. Одной из причин столь невероятного благополучия были принципы воспитания наследников. К примеру, Гриффин не посещал престижной школы вроде Эксетера или Лоренсвилла, куда посылала своих отпрысков бо́льшая часть богатых семей. Его отец настоял на том, чтобы сын не только пошел в обычную, государственную школу, а еще и сделал это не в родном городе, а в лежащем неподалеку Ньюмарке. Фирма Скоупов имела там филиалы, и для Гриффина был выделен один из домов, который одноклассники наследника миллиардов считали его родным.

В те времена восточная часть Ньюмарка не была злачным местом, в которое сейчас вряд ли сунется нормальный человек. Это был рабочий район, жили там так называемые синие воротнички — возможно, грубоватые, но отнюдь не опасные.

Гриффин любил свой класс.

Его школьные друзья оставались его друзьями и сейчас, пятьдесят лет спустя. Истинная преданность — редкая вещь, и Гриффин ценил ее высоко. Многие из сегодняшних гостей были его старыми товарищами из Ньюмарка. Кое-кто даже работал на Скоупов, хоть и не под непосредственным началом Гриффина — не стоило портить хорошие отношения.

Сегодняшний праздник был посвящен одному из самых дорогих сердцу Гриффина событий: годовщине основания благотворительного фонда имени Брэндона Скоупа, его погибшего сына. Гриффин первым внес туда миллион долларов, друзья добавили остальное. Миллиардер не обольщался и понимал, что добрая половина жертвователей надеялась этим поступком завоевать его доброе расположение. Однако было и кое-что еще. За свою недолгую жизнь Брэндон сумел внушить симпатию огромному количеству людей. У сына было столько обаяния и таланта, он обладал невероятной харизмой. К нему тянулись буквально все.

Второй сын, Рэнделл, — тоже неплохой мальчик, ставший, пожалуй, неплохим мужчиной. Но до Брэндона ему далеко… Брэндон незаменим.

И снова пришла боль. На самом деле она и не уходила. Во время дружеских приветствий и рукопожатий горе стояло рядом, похлопывало Гриффина по плечу, нашептывало в ухо, что теперь они всегда вместе.

— Прекрасная вечеринка.

Гриффин поблагодарил и двинулся дальше. Женщины, все как одна, были в великолепных платьях, обнажавших точеные плечи; они напоминали ледяные скульптуры, которые столь любила жена Гриффина, Эллисон. Статуи изо льда медленно таяли здесь же, на покрытых импортными льняными скатертями столах. Моцарт сменился Шопеном. Официанты в белых перчатках курсировали по залу с серебряными подносами, полными малазийских креветок, нежного, особым образом приготовленного мяса и других, не менее изысканных закусок.

Гриффин поравнялся с Линдой Бек, молодой руководительницей фонда Брэндона. Отец Линды тоже был одним из его школьных товарищей, и девочка попала в число служащих гигантской империи Скоупа автоматически. Уже в старших классах школы Линда начала принимать участие в различных мероприятиях компании. И она, и ее брат получили от фирмы деньги на обучение в университете.