Харлан Эллисон – От глупости и смерти (страница 98)
– Да, верно подмечено.
– Так что это так себе аргумент.
– Других у меня нет. Если вы хотите вернуться к автомату, я не имею права вас удерживать.
– Что, и мафия со мной разбираться не будет?
– Простите?!
– Я сказал: «Что, и мафия»…
– У вас очень странная манера выражаться. Я понятия не имею, о чем вы.
– О, уверен в этом.
– Вам нужно меньше читать таблоиды. У нас абсолютно легальный бизнес. Я просто прошу вас об услуге.
– Ну хорошо, мистер Хартсхорн. В конце концов, я три дня не спал. Десять часов сна поставят меня на ноги.
– Я попрошу секретаря найти вам комнату на верхнем этаже, там не шумно. Спасибо вам, мистер Костнер.
– Да ладно, забудьте.
– Боюсь, это невозможно.
– Ну что ж, сегодня произошло много невозможного.
Костнер направился к двери. Хартсхорн закурил сигарету.
– Да, кстати, мистер Костнер…
Костнер обернулся.
– Да?
У него помутнело в глазах, а в ушах зазвенело. Хартсхорн колебался где-то вдалеке, как марево на горизонте в прерии; как воспоминания, от которых Костнер бежал через всю страну; как жалобные мольбы, раздражающие каждую клеточку его мозга – голос Мэгги. Она все еще говорила с ним… говорила…
«Они попытаются разлучить нас».
Все, о чем он мог думать – это десять часов обещанного сна. Внезапно сон стал первостепенной необходимостью – важнее денег, забвения, чего угодно. Хартсхорн всё говорил, но Костнер его не слышал, только видел упругое движение его губ, как будто кто-то выключил звук. Он потряс головой, пытаясь прогнать этот морок, но безуспешно: теперь его окружали с полдюжины Хартсхорнов, которые то сливались друг с другом, то снова разделялись, и всё, что он слышал, был голос Мэгги.
«Здесь так тепло, а я совсем одна. Если ты придешь, я буду любить тебя. Прошу тебя, поторопись, иди ко мне».
– Мистер Костнер?
Голос Хартсхорна пробился через окутывающий Костнера войлок усталости. Он снова попытался сосредоточиться. Его изможденные карие глаза, наконец, сфокусировались на Хартсхорне.
– Вы слышали историю про этот автомат? – спросил тот. – Пару месяцев назад с ним произошло нечто необычное.
– Что?
– На нем играла девушка и прямо там умерла – сердечный приступ. Потянула за рычаг и тут же рухнула на пол.
Костнер замер, положив руку на ручку двери. С минуту он молчал. Ему ужасно хотелось спросить Хартсхорна, какого цвета были глаза у той девушки, но он боялся, что владелец отеля ответит: голубые.
– Похоже, что этот автомат приносит вам одни несчастья, – наконец сказал он. Хартсхорн загадочно улыбнулся.
– И сколько еще может принести.
Желваки Костнера напряглись.
– Вы намекаете на то, что я тоже могу умереть? Ужасное несчастье, правда?
Улыбка Хартсхорна превратилась в иероглиф, печать, навечно застывшую на губах.
– Приятных снов, мистер Костнер.
Во сне Мэгги снова пришла к нему – узкобедрая, с загорелой золотистой кожей, с голубыми глазами, глубокими, как всё прошлое мира, подернутыми мерцающей лиловой паутинкой. Ее упругое тело… именно такое тело и было у Женщины с начала времен. Мэгги пришла к нему.
– Здравствуй! Я пришла издалека.
– Кто ты? – изумленно спросил Костнер. Он стоял на холодной земле в какой-то долине или на горном плато? Вокруг них завывал ветер или вокруг него одного? Она была прекрасна, и он видел ее так четко, или ее окружал туман? Ее голос был звучным и глубоким или, наоборот, мягким и нежным, как распустившийся ночью цветок жасмина?
– Я Мэгги. Я люблю тебя. Я ждала тебя.
– У тебя голубые глаза.
– Да. – (С любовью в голосе.)
– Ты так красива.
– Спасибо. – (С кокетливым смешком.)
– Но почему я? Почему всё это случилось со мной? Не ты ли та девушка с больным сердцем, которая…?
– Я Мэгги. Я выбрала тебя, потому что нужна тебе. Тебе уже давно был кто-то нужен.
И тут на Костнера нахлынуло прошлое, и он осознал, что совсем одинок и что так было всегда. У него были добрые, любящие родители, которые понятия не имели, кто он, кем хочет быть и в чем его дар. Он сбежал из дома подростком и с тех пор всегда был один. Дни, месяцы, годы в одиночестве. У него было много знакомых женщин, деливших с ним еду, постель, поверхностные интересы, но никого, к кому бы он прикипел всей душой. Потом появилась Сюзи; с ней его жизнь наполнилась светом, а в воздухе разлился аромат весны, до прихода которой всегда оставался ровно один день. Впервые в жизни он по-настоящему смеялся, зная, что наконец-то всё будет хорошо. Он полностью отдался ей, разделил с ней свои мечты, свои тайные помыслы. И она приняла его таким, какой он есть. Наконец у него был дом, было место в чьем-то сердце. Нежности, которые он раньше высмеивал, теперь казались ему истинным чудом. Они долго прожили вместе. Он содержал и Сюзи, и ее сына от первого брака. О бывшем муже она никогда не говорила, а потом, в один прекрасный день, он вернулся. Сюзи всегда знала, что он вернется. Мерзкий, злобный, порочный тип, чьей женщиной она всегда оставалась. Костнер понял, что его просто использовали, как подручное средство, как ходячую чековую книжку, пока ее кошмарный бродяга не вернется домой. Сюзи забрала у него всё, выжала его, как лимон, а потом попросила уйти – и он ушел безропотно, без скандала, потому что она высосала из него всю волю к борьбе. Бесцельно двинулся на запад и, наконец, добрался до Лас-Вегаса, где окончательно достиг дна. Там, на дне, он и встретил прекрасную голубоглазую Мэгги. Она явилась ему во сне.
– Я хочу, чтобы ты принадлежал мне. Я люблю тебя.
Ее слова трепетали у него в голове. Он знал, что это правда и что она тоже принадлежит ему. Наконец-то ему досталось нечто особенное.
– Могу ли я тебе доверять? Раньше я никому не верил. Особенно женщинам. Но ты права, мне кто-то нужен. Очень.
– Тебе нужна я. Я с тобой навсегда. Верь мне.
И она пришла к нему, пришла по-настоящему. Ее тело доказывало правдивость ее слов, и Костнер ей поверил, как никому. Они встретились в долине ветров в глубине его сознания и полностью отдались друг другу, он никогда ничего подобного не испытывал. Мэгги проникла в его кровь, в его мысли, в его страхи и печали, очистила его и наполнила сиянием.
– Да, я верю тебе. Я хочу тебя. Я твой, – шептал он ей, когда они лежали рядом в долине сна, наполненной туманом и тишиной. – Я твой.
Она улыбнулась. Это была улыбка женщины, уверенной в своем мужчине, освобождающая улыбка. И Костнер проснулся.
«Вождь» вернулся на свой постамент, отгороженный бархатными канатами от натиска игроков. Несколько человек уже попытали на нем счастья, но джекпот никто не сорвал.
Появился Костнер, и наблюдатели замерли в ожидании. Пока он спал, охранники казино проверяли его одежду, ища провода, механические приспособления, кусочки пластика, «бумеранги». Костнер был чист.
Он сразу направился к «Вождю» и уставился на него.
Подошел Хартсхорн.
– Вид у вас усталый, – мягко сказал он, глядя в покрасневшие глаза Костнера.
– Да, есть немного, – Костнер попытался улыбнуться, но у него ничего не вышло. – Мне приснился странный сон.
– Сон?
– Да. Там была девушка… – Он не стал продолжать.
Хартсхорн понимающе улыбнулся.
– В этом городе много девушек. С вашим выигрышем вы без труда себе найдете кого-нибудь.
Костнер кивнул, бросил в автомат первый серебряный доллар и потянул за рукоятку. Барабаны закрутились с такой бешеной скоростью, что Костнер испугался; всё куда-то валилось, его нутро жгло огнем, голова лопалась, глаза норовили перегореть. Раздался страшный визг искореженного металла, грохот несущегося мимо скорого поезда, вопли сотен зверей, которых потрошили живьем, вой ураганного ветра, срывающего верхушки вулканов. И среди этого жуткого хора – голос девушки. Она рыдала, удаляясь в облаке ослепительного света.
– Я свободна! Свободна! Рай или ад – мне все равно! Я свободна!
Плач души, освобожденной из вечного заточения, крик джинна, выпущенного из темной бутылки. И в этот момент влажного, беззвучного небытия Костнер увидел, как барабаны со щелчком остановились в последний раз.