Харлан Эллисон – От глупости и смерти (страница 86)

Один из юнцов отделился от группы, помахал своим приятелям и направился к нам.

– Так, банда, понеслись, – тихо сказал я. Парень с блондинкой вышли из «форда». Очень горячая девчонка. Я подумал: «Может, они просто прикрытие на случай неприятностей».

– Поехали, – сказал юнец, подходя к нам. Значит, это и был Луис. На правой щеке у него виднелся примечательный шрам, который он вряд ли получил, скажем, в Гейдельберге[56]. Луис открыл дверцы «империала», я помог Дженни и Руни забраться за заднее сиденье, а сам было полез вперед, но он резко бросил: «Назад».

– Я следом поеду тогда, на своей машине, – сказал я. Луис покачал головой. Я смерил его взглядом; он не произнес ни звука, но на лице у него было написано: «Так что, будем дело делать или нет»? Я сел назад, а блондинка и ее парень – вперед. У парня была с собой книга – «В исправительной колонии» Кафки в замусоленной бумажной обложке и, хотя стопроцентной уверенности у меня не было, я склонялся к тому, что моя первоначальная догадка насчет этой парочки была верной. Почему у студентов автоматически атрофируется осторожность и здравый смысл?

Луис выехал с парковки, резко крутанул руль – видимо, воображая себя Фанхио[57], – рванул к боковому выезду и свернул на какую-то улицу. Он рулил молча, но включил радио, которое тут же оглушило нас воплями и бумканьем от рок-станции в Сан-Диего. То, что эпидемия дурного вкуса поразила не только американцев, несколько обнадеживало.

Ехали мы долго: Луис кружил и петлял по городу, а один раз остановился купить газету у продавца, одиноко стоявшего на пустынном участке дороги. Когда он снова сел в машину и рванул с места, я незаметно оглянулся и увидел, как продавец газет быстро идет к хибарке, притулившейся на обочине. Туда были подведены телефонные провода – значит, это первый постовой, рапортующий о том, что мы проехали. Мы еще немного покатались, и Луис припарковался у магазина спиртного, где также продавали «ИМПОРТНЫЕ ФРАНЦУЗСКИЕ ДУХИ, НАСТОЯЩИЕ»! Луис зашел в магазин и вернулся, когда я медленно досчитал до трехсот восьмидесяти двух. В руках у него был коричневый бумажный пакет, скрученный наверху, и я понял, что мы проехали второй контрольный пункт. Каким-то необъяснимым образом эта остановка убедила Луиса не только в том, что за нами нет слежки, но и в том, что мы именно те, за кого себя выдаем: щепки в бурном море последствий неосторожной любви.

«Империал» снова с ревом рванул по дороге, направляясь к возвышающимся над Тихуаной холмам. Мы проехали мимо Кальенте, я расслабился, а Дженни выглядела еще более напуганной, чем прежде. Луис снова начал петлять, и я вытащил третью пачку сигарет. Наконец, мы свернули на боковую улочку, потом налево через переулок и дальше, параллельно улице, по которой только что проезжали. Луис свернул у богатого на вид дома, окруженного высоким забором из полированного дерева. Через планки забора я смог рассмотреть дом – хата действительно была дорогая. Кто бы там ни жил (не думайте, что было не очевидно, кто именно там живет), с деньгами у него всё было хорошо. Луис притормозил у ворот, дважды резко посигналил, подождал секунду и посигналил снова. Ворота начали подниматься: цепь тянул истощенного вида мексиканский юнец, года на два младше нашего провожатого. Мы проехали, и мелкий рахитик снова опустил ворота. Мы оказались в узком проходе между забором и боковой стеной дома. Проход вел к большому заднему двору, в дальнем конце которого стояли открытые гаражи. С моего места я видел «бентли», «форд-тандерберд» и, кажется, внедорожник «астон-мартин» – все новенькие, чистенькие, отполированные, каждая в своем гараже.

Луис вышел из машины, я открыл дверь со своей стороны. Мне едва хватило места, чтобы вылезти, и я оказался прижатым к стене дома. Студенты с переднего сиденья вообще выйти пока не могли – проход был слишком узким.

Луис обошел машину и открыл дверь позади меня. Я отступил назад, Дженни и Руни выбрались и проскользнули внутрь дома. Луис пялился на ноги Дженни, когда она вылезала из машины. Ножки у нее были аппетитные, тут не поспоришь. Она заметила, что он смотрит, и кокетливо улыбнулась. В ответ Луис медленно провел рукой по своей густой блестящей шевелюре – демон-любовник атакует!

Мы прошли внутрь, студенты за нами. Там уже сидели три парочки. Девчонки все очень красивые и, на мой взгляд, все младше двадцати одного. Это была приемная с двумя диванчиками, огромными дешевыми современными креслами и телевизором, по которому шла идиотская викторина типа «Верю – не верю».

Мы сели и стали ждать. Луис исчез за единственной дверью, ведущей вглубь дома. Я посмотрел на других клиентов – они с усиленным вниманием следили за тем, как два микроцефала на экране борются за приз. На викторину им, конечно, было плевать, просто им было страшно, они не знали, как себя вести, и подозревали, что все остальные – друзья Доктора (слово «доктор» начало принимать зловещий оттенок, хотя богатая обстановка должна была бы наоборот действовать успокаивающе).

Луис вернулся, просунул голову в дверь и поманил нас троих и студентов. Мы пошли за ним и, свернув за угол, очутились в просторной гостиной: вдоль стен диваны и стулья, на полу мурлычет электрообогреватель, телевизор – побольше того, что в другой комнате – настроен на тот же канал.

Здесь сидела еще одна пара. Парень боялся больше, чем девушка, это она его успокаивала.

– Садитись, – велел Луис и вернулся в коридор. Я пошел посмотреть, куда он делся, но коридор заканчивался филенчатой дверью напротив точно такой же, ведущей в приемную. Три двери, уютная комната, тишина. Из-за обогревателя очень жарко, и воздух затхлый; снаружи светило весеннее солнце, но в комнате не было окон – только три настольные лампы, которые пытались убедить нас, что дня и ночи не существует.

Я сел на диван напротив телевизора, Дженни наклонилась ко мне.

– Волнуешься?

– Нет, – ответил я, – не мне ж оперироваться.

Она насупилась и отодвинулась.

Руни снова странно на меня посмотрела.

Мы прождали сорок пять минут; Луис то и дело выскакивал из-за двери и снова исчезал, как переключатель в музыкальном автомате. Я начал слегка беситься от скуки. По телику показали старый сериал «Линейка», только здесь название поменяли на «Бит Сан-Франциско» – интересно, сколько лет Уорнер Андерсон и Том Тилли уже снимаются. Потом начался еще один древний сериал, «Янси Дерринджер», и мне пришлось смотреть, как офицер-северянин, затаивший зло на благородного джентльмена-южанина, организует его безвременную кончину посредством расстрела. Я уже собирался заткнуть уши и высморкать свой мозг через ноздри, но тут вошла медсестра в белом и поманила блондинку. Они скрылись за дверью. Трусишка с побитым видом таращился в телик. «Янси Дерринджер» канул в небытие, и начался какой-то фильм с Томом Нилом (без усов), Эвелин Кейс и Брюсом Бернеттом – что-то про офицерское училище во время Второй мировой. Нудятина страшная, но Эвелин Кейс ничего. Я зевнул, наверно, раз восемьдесят. Луис еще несколько раз изобразил чертика из табакерки, а потом медсестра наконец вернулась.

– Мис…Идем позалста… – Она поманила Дженни.

Дженни нехотя встала, сжимая в руках сумочку с четырьмя сотенными банкнотами. Она слабо улыбнулась нам, а мы улыбнулись в ответ, скорее от скуки и одурения, чем сочувственно. К этому моменту мои сомнения насчет квалификации Доброго Доктора рассеялись: простой мясник таких денег не заработает. Сарафанное радио работает в этих случаях не хуже, чем в сфере легальных услуг. Вскоре после ухода Дженни я встал и выключил обогреватель. Без усов Тому Нилу было лучше.

Изнутри этот кошмар выглядит так.

Кабинет доктора. Современный письменный стол, офисный стул, обычный стул напротив. Радио. Телефон, с которого сняли диск. Совершенно голые стены. Доктор Квинтано – немного за тридцать, привлекательный, сероглазый, бесстрастный.

– Это ваша первая беременность? – отличный английский без малейшего акцента. – Когда была последняя менструация? Как вы себя чувствуете? – Потом он уходит. Она ждет; проходит двадцать минут; доктор возвращается, берет со стола какие-то бумаги, снова уходит. Она ждет; проходит двадцать минут; никто не появляется, до нее не доносится ни звука; она сидит выпрямившись, покрывается липким потом, ей жарко, она устала, у нее болит голова. Возвращается медсестра, она ее спрашивает:

– Вы Нэнси?

Медсестра, не отвечая, показывает жестом: идите наверх. Наверху, у лестницы, ждет другая медсестра и сразу отправляет ее в ванную. Ванная просто чудесная, с медными кранами в виде львов с открытой пастью, дельфинов и чаек. Дальше нужно раздеться, надеть больничную рубашку, завязать тесемки. Затем по коридору в смотровую. Она ложится на стол, над головой лампа, от яркого света болят глаза. Проходит двадцать минут. Возвращается медсестра – смуглая, спокойная, деловитая, молчаливая. За ней входит Квинтано и спрашивает про деньги. Она отдает ему четыре хрустящие банкноты. Он берет деньги и уходит. Снова возвращается, снимает с нее трусики, кладет руку ей на живот.

– У вас слишком напряжены мышцы живота, – говорит он. – Сходите в туалет, помочитесь, расслабьтесь.

Она идет в туалет, возвращается, еще попытка.