Харитон Мамбурин – Выход воспрещен (страница 50)

Дома было хорошо, там не было психолухов, хотя и пригодились бы. Янлинь с кем-то трахалась, от чего я моментально ощутил глубокую и негативную говну внутри себя. И пригорюнился. Мимо проходившая баба Цао посмотрела на это дело, утащила к себе на проходную, где и выдала большую чашку офигительно вкусного чая, выпнув меня затем вместе с ней. Присев с угощением на ступеньках «Жасминной тени», я стал наблюдать за полуголыми соседками, добирающими осеннего солнышка на покрывалах недалеко от входа.

Неприятно, да, очень. Вот всегда так было. Трахаешь кого-нибудь, но так, без чувств, без особой симпатии, просто потому что дают — и всё нормально. Пофигу тебе, пофигу ей, два взрослых человека хорошо проводят время. Утром они пойдут по своим делам, а потом, позже, может быть, спишутся, а может быть нет. И идешь ты себе спокойный, довольный и чхать тебе крупным планом, что у неё может быть другой или другие. А вот стоит только ощутить к девушке симпатию, ну… Салиновского понять можно. Сам-то я взрослый мужик, циничный как продавщица одежды с блошиного рынка, а всё равно душу что-то царапает, неправильность какая-то. Вот такие мы противоречивые существа.

Дальнейшую мыслю прервало прилетевшее в лицо покрывало. Хор раздраженных и возбужденных девичьих голосов поведал мне сквозь него, что некий товарищ Изотов — гад, козёл, вредитель, паразит и мерзавец, сломавший невинным девушкам всё удовольствие и наверняка наградивший их ночными кошмарами на неделю. Я смиренно сидел во тьме, умудрившись сохранить остатки чая непролитыми и даже с какими-то угрызениями совести слушал претензии. Мой косяк, что и говорить. Привык, что вызываю у народа подсознательное отвращение, вот и забил на это. А теперь не вызываю, но наружу рвутся кошмарики. Зато могу контролировать их явление. Расслабился? Изгадил девчонкам отдых.

Ладно, пойду куплю вкусняшек, закину каждой в качестве извинений.

Не все девушки, выразив своё возмущение, ушли. Одна осталась. Самая возмущенная, наверное. Содрав с лица покрывало, я тут же его лишился стараниями этой самой оставшейся. Посмотрел на неё. Обычная советская девчонка. Широкие крепкие бедра, хоть Тимура с его командой залпом рожай, грудь под чуть ли не рукодельным купальником висит себе мягкой двоечкой, лицо веснушчатое и круглое, Рязань гордится, радужка глаз, правда, ярко-желтая, но на этом всё. Волосики русые, нифига не пышные.

«Дарья Смолова. 19 лет», — всплыло в голове, — «Чрезвычайно обостряется паранойя в ночное время. Аудиокинетик, слабый металлофаг, нео-полиглот». Ничего особенного.

— Что, решил подождать?! — злобно выплюнула студентка, уперев руки в бока, — На крылечке?! Ненаглядную свою?! Авось обломится попозжее, да?! Все вы, козлы, одинаковы! А эта сучка и рада!

— Слышь, — угрюмо взглянул я на девчонку, — Я вам, конечно, поднасрал. И извиняюсь. Но нехрен гадости говорить. Янлинь вам ничего не сделала.

— Не сделала?!! — аж задохнулась на месте эта Дашка, — Не. Сделала?!

— Я чего-то не знаю? — хмыкнул я, отхлебывая чай, — Или ты на неё курвишься за то, что мужиков отбивает?

— Каких мужиков? — непонимающе захлопала глазами девушка, но тут же врубилась, причем с немалым удивлением, удивившим в свою очередь меня, — Вас, что ли? Изотов, ты про мужиков «жасминки» говоришь? Да? Да?!

— Ну да, — полез я в карман за сигаретами, — А че тут еще можно подумать?

— Ой дурааак…, — протянули мне в ответ, теряя половину запала от возмущения. Это меня заинтриговало и даже слегка напрягло. Соседка по общаге, несмотря на совершенно точное поначалу желание просто наговорить мне гадостей, теперь смотрела на меня с жалостью, пусть и насмешливой.

— Ну так просвети меня, — выдул я толстую струю дыма, — Так даже приятнее будет, да? Когда человек сам чувствует, что дебил? А я тебе тортик принесу.

— Засунь свой тортик себе в жопу, пугало ходячее…, — задумчиво среагировала Дарья, напрашиваясь на хороший такой подзатыльник. Или по пресловутой пятой точке. Пока я решал, девчонка продолжила с жалостью, — Вы, местные, никому из нас даром не нужны! И с приплатой не нужны! Изотов, вы же ко-мор-ски-е! Ты еще не понял, свеженький? Это диагноз. Д-и-а-г-н-о-з! Вам ничего не светит! Никому не нужны уроды!

— Как будто вы лучше, — оторопело отреагировал я, не понимая, как тот самый «коморский» может чморить «коморского» за то, что тот — «коморский». В голове не укладывалось.

— Тупица, — охарактеризовали мою голову нелестно, а затем вредная и некрасивая Смолова наклонилась ко мне поближе и мстительно проговорила, — Если есть п***а и рот, значит баба — не урод! А вот вам только с этой дрянью чпокаться, понял?! Или найдете себе какую-нибудь отбитую кретинку! Нормальные девки на вас во всем Стакомске не посмотрят! Живи теперь с этим!

Обиду от соплячки я проглотил, информация важнее. Ну а манера её подачи далеко не самый важный критерий. Чувствуя, что сейчас от распаленной девки могу узнать кое-что важное, я нарочито безразличным тоном проговорил:

— Суду всё ясно, что ничего не ясно. Если вам, девчонкам, на местных пацанов чхать, то чего вы тогда на Янлинь как на врага народа смотрите? Что она вам сделала? Бухать помешала? Штору у бабы Цао спереть не дала? Вот что мне объясни.

Вот тут стервочка замешкалась на пару секунд. С одной стороны, ежу понятно, ей хотелось нагадить мне в душу за испорченный отдых, с другой что-то мешало сказать. К счастью, женщины любят свои эмоции как собака мясо. Вот хлебом их не корми, дай поэмоционировать. Прямо обожают они это дело, тащатся как с наркоты, причем, не только с позитивных. Хорошо, что моё Палатенчико не такое…

Согнувшись так, чтобы оказаться своим круглым рязанским лицом возле моего уха, Даша прошипела:

— Эта сука, Изотов, она «чистая», понял? Таких тварей все ненавидят! Только вы, дебилы убогие, повелись! Недоумки! Вы, пацаны, для неё ничто, понял? Меньше, чем ничто! Всё, свали! Не сиди на проходе!

Пихнув меня толстым задом в плечо и побудив пролить остатки чая, зловредная девчонка свалила в хату. Интереееесно. И кто такие «чистые»? Судя по тому, как она стреляла глазами по сторонам, это довольно специфические сведения. К счастью, у меня есть доступ к источнику знаний довольно высокого уровня, к которым я сейчас и потопаю. То есть, домой. Совсем домой.

Юлька, обнаруженная в комнате, отложила толстый талмуд по какой-то зубодробительной математике, внимательно выслушала мои вопросы, похлопала призрачными глазками, а затем… поплыла, зараза такая, к интеркому. И, не говоря худого слова, настучала маман. Динамик несчастного устройства чуть не сдох от ответного рыка, а затем меня вызвали на ковер. Вот прямо туда, в НИИ особого скотоводства города Стакомска. Срочно и с попутным обещанием вставить некоей Цао так, что та даже вспомнит молодость, прошедшую в солнечных 50-ых, когда тут вокруг её халупы еще бегали лоси и сношались зайцы.

Заинтригованный, я поехал. Ну, товарищ Окалина меня, конечно, не любит, но у нее время не резиновое, дел по горло, а уж если вызвала, то точно расскажет то, что знает какая-то дурища из общаги? Да?

Мои выводы оказались не совсем верными. Это была западня.

Нелла свет её Аркадьевна во всем своем двухметровом великолепии была зла до того момента, как ей звякнула дочь. Это нормально и в принципе пофиг, как с моей точки зрения, только вот проблема была в том, что эта титаническая женщина была зла конкретно на меня! Выяснилось это лишь только после того, как глупый мальчик Витя, наивно хлопая глазками и покачивая шевелюрой, принял приглашение напряженно улыбающейся женщины-убийцы посмотреть небольшой клип по телевизору, который в её полутемном кабинете присутствовал.

А там… была жара. Ну не жара, а какое-то общественное мероприятие прямо со сценой и набитой аудиторией, все такие важные и в костюмах и платьях. Множество серьезных лиц, наполненных строгостью и прочими атрибутами партийных работников. А на сцене… Палатенцо. То есть Юлия Игоревна Окалина, мирно болтающаяся в паре десятков сантиметров от пола. Она выступала, причем, удерживая вполне себе материальные цветы. Какие сволочи подарили? Она ж энергию тратит…

«У меня нет влагалища», — громом для моих ушей прозвучал со сцены голос Юлька, — «Нет грудных желез, нет никаких признаков принадлежности к женскому или мужскому полу, кроме записи в паспорте. Мой внешний вид — лишь выбранный мной образ для коммуникации с другими, я могу поменять его в любой момент…»

И она, уронив букет, становится плоским квадратом, кубом, стенкой. Из последней выезжает лицо Карла Маркса, продолжая говорить приятным девичьим голоском. Тот тоже начинает меняться, играя тембрами от мужского баса до детского писка. Трансформации продолжаются, хоть и не выходя за грань приличий, но, судя по лицам, в клочья разрывая шаблоны собравшимся в зале людям. Юленька же всего лишь объясняет, что не видит никаких оснований к тому, чтобы идентифицировать себя как молодую девушку, тем более что никаких гормональных процессов в её сущности не происходит, делая призрака свободным от симпатий и антипатий.

«Я полностью ответила на вопрос, почему я не отвечаю на письма молодых товарищей, признающихся мне в чувствах?», — спрашивает Палатенчико у полностью выпавшей в осадок дамы, которая явно вела всю эту движуху. Сижу, горжусь ей, только вот громкий злой щелчок вырубленного телека внезапно напоминает, что рядом враги.