Харитон Мамбурин – Крушитель (страница 34)

Труп. Стопроцентный труп, потихоньку начинающий окоченевать. Последнее нужно, чтобы никто из любопытствующих не смог нащупать выдавленные к эпидермису пули.

— Он мертв! — под конец дня не выдерживают нервы у старого патологоанатома, которого достают двое, представившиеся детективами, — Подойдите к нему и воткните нож в сердце, если желаете! Правда, камеры запишут ваши действия, но мне плевать, что с вами будет! Идите! Втыкайте! Парень умер в цвете лет, причем, по вине полиции!

Лишние люди выпровожены, рабочий день врача подходит к концу. Терпеливо, как и положено трупу, сношу несколько совместных селфи с помощницей патологоанатома, вовсю пользующейся тем, что начальство переодевается. К нескольким фотографиям своего пениса тоже отношусь… прохладно. С небольшим осуждением.

Наконец, моё тело заложено в стенной шкаф, закрываемый на запор, и люди покидают морг. Мы остаемся вчетвером: я, закрытый стальной гроб, дежурная камера, непрерывно снимающая пустую комнату и зависший в углу дрон кистомеи, повторяющий функции камеры. О последнем я, разумеется, знать никак не могу.

…по мнению кистомеи.

Два слабых импульса силы. Один размыкает поворотный замок на моем узилище, второй отворачивает камеру в стену. Можно выбираться.

Двигаюсь максимально экономно, но быстро. Текущее состояние отнюдь не норма, каждый гран энергии на счету. К счастью, японские морги, в отличие от американских, не представляют из себя крепости подвального типа, так что я, обнаружив сеть, питающую камеры наблюдения, устраиваю короткое замыкание, а затем, выбив дверь, ведущую из морга, спешу назад, в один из кабинетов, где мной обнаружен пожарный люк, ведущий на этаж выше. Теперь всем, кроме одного наблюдателя, будет казаться, что сюда вломились и забрали тело.

Забраться на два этажа выше, в какие-то офисные помещения, уже покинутые служащими. Сесть в позу медитации, сосредоточиться на внутренних ощущениях. Реанимировать себя, одновременно позволяя свинцу выйти из раневых каналов, запечь отверстия. Экстренные меры, для других нет времени, пока что. Слабость, шум в голове, дрожь конечностей, всё это едва контролируется, но, всё-таки, контролируется. Кулер с водой становится бесценным помощником, питая меня одним из будущих компонентов крови, которую еще предстоит выработать. Я встаю на дрожащие ноги слабый как младенец, еле могущий поддерживать собственный вес, но зато живой и… без Ки.

Это тоже есть в плане.

Теперь наступает черед «пустого» состояния. Невидимости, которая позволит мне, спокойно избегая глаз смертных, добраться до соседнего с моргом здания, обычного жилого дома. Там, никем не видимый, я зайду в квартиру на первом этаже. Дверь будет открытой.

«Вера» — один иероглиф на простом квадратике белой бумаги, прикрепленному к холодильнику. Да, оджи-сан, спасибо, что веришь. Старый циничный бандит, но отличный родственник. С очень широкими связями.

В холодильнике меня ждали продукты, наиболее подходящие для кроветворения, а еще система, предназначенная для полевого переливания крови… вместе с пакетами, заполненными нужной субстанцией. Моей, разумеется. Я предполагал вариант, в котором моё очень внезапно убитое тело попытаются увезти куда-либо в другое место, но японцы — рабы установленных процедур. Они не менее предсказуемы, чем кистомеи.

— Батарейка! — негромко зову я, усевшись на пол возле холодильника, с воткнутыми в вены иглами. На мой зов откликаются. Открывается дверка встроенного в стену одежного шкафа, и оттуда выходит Нори Сибуяма, он же, в прошлом, Ганс Аффаузи.

— Садись передо мной, — приказываю я.

Первый этап восстановления потребует весь запас энергии моего ходячего аккумулятора. Её бы ушло на порядок меньше, будь у меня время, но его нет, приходится всё делать в спешке, проявляя небрежность везде, где она может быть допущена. Тем не менее, я приступаю к еде только после того, как все емкости с кровью опустошены, а сам «Сибуяма» посажен в медитацию, восстанавливая собственную Ки. Дрон, на которого я не обращаю внимание уже почти профессионально, неподвижно висит за окном, наблюдая за моими манипуляциями.

Через час и двадцать две минуты я полностью здоров и готов действовать. В желудке слегка тяжело от излишка еще не успевшей усвоиться пищи, но в остальном всё отлично. В одежном шкафу меня дожидается нижнее белье, костюм, пистолет, и тубус с катаной. Смысл последней не особо прослеживается, но ему и не обязательно существовать в принципе. Меч — это вещь, его можно выкинуть в любой момент.

Остается последнее.

Сосредотачиваюсь, сплетая воистину сложное, многосоставное заклинание. «Облик праха» — иллюзия, создаваемая не энергией, но материей. Глупость, созданная кем-то из слабаков, не знавших о существовании морали, но настолько интересная, что я запомнил эту магию в свое время… Теперь она пригодится.

Кладу руку на лоб Нори, приказывая его источнику начать бесконтрольную выработку Ки. Это путь в один конец, источник, сходя с ума, пережигает тело, отправляя душу на перерождение, но перед этим успевает выработать внушающий уважение массив энергии, большую часть которой я с огромным напряжением пускаю на заклинание.

Выглядит это отвратительно, с точки зрения обычного человека. Пепел от сгорающего заживо подростка вздымается в воздух, устремляясь ко мне, формируя на моем теле образ другого человека, фальшивку. Высокий, но недостаточно плотный, лишь набирающий вес сумоист, с широкими щеками, заплывшими глазами, вывернутыми губами. Многообещающий новичок, из тех, кто очень зрелищно проигрывает, будучи выброшенным за круг из веревки более опытными бойцами. Некто, совершенно не похожий на Акиру Кирью.

Магия позволит мне почти сутки ходить в чужом облике, а заодно, попутно, уничтожит большую часть тела покойного Ганса Аффаузи, чья жизнь после жизни принесла куда больше пользы и смысла, чем этот человек мог бы добиться сам. Не то чтобы я высокомерен, но я видел роль Старых семей. Даже Горо Кирью делал для мира больше, чем эти надутые отбросы.

Дальше… жизнь делает неожиданный поворот, из тех, что она очень любит. Мне не суждено носить облик сумоиста целые сутки, потому что прямо за дверью квартиры, которую я собирался покинуть, стоит «серый» человек.

— Кирью-сан, — говорит он негромко, кланяясь, — Я вынужден попросить вас изменить планы и отправиться со мной. Прямо сейчас.

— Это важно? — сделав паузу, демонстрирующую определенный уровень удивления (которого я не испытываю ни грамма) спрашиваю я.

— Да, Кирью-сан. Какими бы ни были ваши планы, можете их смело отложить в сторону. Они базируются на устаревшей информации. Мы гарантируем это вам.

Киваю, делая шаг вперед, мимо пропускающего меня агента чуждой человечеству цивилизации.

Очередной шаг.

///

Если бы её кто-нибудь когда-нибудь спросил о смерти, Эна, как всегда, выкинув что-то легкомысленное, ляпнула бы какую-нибудь веселую чушь. Не потому, что она была дурой, а, скорее, наоборот. Когда та придёт, Эна Кирью высунет язык, хлопнется на спину, дёрнет ногой и, как бы, всё — привет. Больше её ничего не будет интересовать, а значит, чего париться?

Правильно, нечего. Но до этого момента есть миллиарды дел, квадриллионы целей, тыщи занятий и множество приключений, которые надо найти на свою пятую точку! Жизнь кипит, бурлит и чешется, а тормоза ей ни к чему, у неё, вместо них, братья!

Брать-я…

Брат.

Не тот, чья рука сгребает сейчас её, как безвольную мягкую игрушку, с места, а затем, утвердив на ногах, начинает легонько пихать вдоль рядов самолетных кресел, а… другой. Совсем другой.

Ка… какой?

Скала. Вечность. Не человек, но сущность, раздвигающая рамки реальности. Даже не ощущающая их. Тот, рядом с которым она всегда себя чувствовала совсем маленькой девочкой, хулиганкой и сорвиголовой. Суперумный, суперсильный, гигантски классный, абсолютно крутой, невероятно могучий и… добрый. К маме, к папе, к ней и к Татакао. Всегда. Раньше, когда Эна была совсем маленькой и глупой, она считала, что Акира и Горо Кирью одинаково суперкруты и могучи, но потом…

Потом она поняла, что её огромный старший брат такой один. Вообще один. Он мог всё, что захочет. Абсолютно всё. Недостижимые для нормальных людей штуки он брал небрежно, мимоходом, даже не задумываясь о их цене или сложности. Победа? Поражение? Он приходил побитым, он был ранен, она сама его перевязывала, но умалило ли это тогда его крутость? Нет. Вообще нет. Ни разу.

Он все и всегда делал суперкруто, даже ругался на них на всех. Даже когда мама умильно к нему подмазывалась, чтобы выпросить или выторговать какой-нибудь пустяк, Акира умел так круто поддаться её «чарам», что от милоты этой картины прело в заднице и жгло глаза, а вовсе не казалось, что он слабак. Ками-сама, да он один раз на кухне подавился нори и стоял кашлял, и то это выглядело круто…!

Эна узнала смерть. Когда она, полная возмущения и непонимания, шла за полицейскими, уводящими брата. Смерть обняла её сзади в момент, когда люди, попавшие под свинцовый дождь, начали опадать на землю, когда из головы и груди её старшего брата брызнули фонтанчики крови. Когда он упал на асфальт и перестал шевелиться. Смерть выпила из мира краски и звуки. Смерть забрала почти всё, даже ощущения тела. Оглушила, потушила, убрала.