Харальд Хорф – Atomic Heart. Предыстория «Предприятия 3826» (страница 23)

— То есть через четыре недели всё будет готово к возмездию? — с благоговением выдохнул Циммерман.

— Это есть военная тайна максимального уровня секретности, мой дорогой профессор, — голос Шульца принял суровые интонации. — Раскрыть её я не могу. Если честно, то точные сроки мне неизвестны, этот вопрос находится в ведении профильных специалистов. Насколько я представляю себе общую ситуацию, атомные удары станут возможны через 5–6 недель. Скорее всего, к этому моменту Берлин уже будет оккупирован Советами. Поэтому для вас, тех, кто останется работать здесь, под землёй, сами удары пройдут незамеченными. Но о крахе или победе рейха вы узнаете быстро. Такие известия не заставляют себя долго ждать!

— Это были невероятно счастливые новости! — подытожил Циммерман. — Я давно уже немолод, но мой боевой дух после нашего разговора взлетел на недосягаемую высоту! Уверен, атомные заряды сработают!

— Само собой разумеется, дорогой профессор! — Шульц позволил себе снисходительную улыбку. — Да, полевых испытаний не было, это так. Но теоретические расчёты проводились многократно, и их безукоризненность была подтверждена лучшими умами рейха более сотни раз. Лично у меня, и не только у меня, нет никаких сомнений в том, что наши враги сгорят в атомном огне. — Начальник НИИ выбросил руку в нацистском жесте: — Зиг хайль!

— Хайль! — немедленно откликнулись все остальные.

Шульц извлёк из кармана золотую цепочку, удерживающую часы с гравировкой нацистского орла, и сверился со временем.

— Я вынужден вернуться к работе, — заявил он и поднялся. Все вскочили вместе с ним, и начальник НИИ отмахнулся: — Отдыхайте, коллеги! Вам предстоит многое сделать для становления нового мирового порядка! Мы же не будем взрывать атомные ракеты на плодородных землях и прочих выгодных территориях. Для их очистки от унтерменшей потребуются гораздо более тонкие инструменты!

Шульц вышел из комнаты отдыха, и все немедленно заговорили, обсуждая услышанное. Циммерман, явно находящийся под большим впечатлением, тоже сослался на занятость и направился к выходу. Проходя мимо Гольденцвайга, он увидел направленный на себя взгляд и негромко воскликнул:

— Это потрясающие новости, дорогой Йозеф! Сейчас, когда самолёты Советов бомбят Берлин и ничто не предвещает нашей победы, это было сродни откровению свыше! Рано опускать руки, ещё ничего не кончено, всё только начинается!

С этими словами возбуждённый Циммерман покинул помещение.

В это же время, запад Германии, несколько километров южнее развалин города Падерборн

Пара потрёпанных бронетранспортёров вермахта, заполненных одетыми в форму парашютистов СС автоматчиками, ползла через бесконечный густой лес, и стоящий в кузове головного БТР рядом с пулемётом офицер-эсэсовец разглядывал в бинокль массивный разрушенный замок, возвышавшийся вдали за верхушками деревьев.

— Мы в заданном районе, — негромко произнёс офицер, опуская бинокль. — Где именно начинается тайная дорога, герр Миллер?

— Я не знаю точно, я же объяснял, — тихо ответил стоящий позади него немолодой чернявый мужчина в поношенном фермерском комбинезоне. — Нас везли туда с завязанными глазами. Я пытался подсматривать, когда делал вид, что сплю, сидя на лавке. Для этого мне удалось прокусить в надетом на голову мешке небольшое отверстие. Но видно через него было очень плохо.

— Но вы достаточно точно указали это место на карте, — нахмурился офицер.

— Да, конечно, это же замок Вевельсбург, тут сложно ошибиться! — всё также тихо воскликнул мужчина, невольно ёжась от страха. — Воистину жуткое место!

— Не такое уж и жуткое, — в голосе офицера мелькнула ирония. Он протянул мужчине бинокль: — Авиация союзников превратила его в руины. Взгляните, герр Миллер, возможно, вы увидите среди окрестностей что-нибудь знакомое.

— Спасибо, — мужчина поднёс бинокль к глазам. — Разбомбили его действительно сильно. Пожалуй, сейчас я впервые рад увидеть последствия бомбардировки. — Он бросил на офицера косой взгляд: — Неужели так необходимо было разрушать Падерборн до основания? Погибли тысячи ни в чём не повинных людей!

— Не знаю, герр Миллер. — Офицер неопределённо пожал плечами. — Мирные города бомбит авиация США, разместившаяся на английских и французских аэродромах. Этот вопрос нужно адресовать им. Вы узнаёте хоть что-нибудь?

— Нет, герр гауптштурмфюрер, — Миллер напряжённо всматривался в лес. — Но везли нас явно по этой дороге. Через прокушенную дыру я видел Вевельсбург именно с этой стороны. Секретный поворот к подземному лифту должен быть где-то дальше, вон за теми деревьями, что на пригорке вдали.

Бронетранспортёры проползли по лесной дороге пару километров, и всё это время находившиеся в них солдаты стояли спиной к спине, лицами к лесным обочинам, ощетинившись автоматными стволами. Никто не проронил ни звука, все сообщения передавались друг другу короткими заранее проработанными жестами.

— Это точно где-то здесь, герр гауптштурмфюрер, — шёпотом произнёс Миллер, в который раз прильнув к биноклю. — Я помню этот пригорок! Вот обломок сосны, в неё попала авиабомба! Грузовики остановились тут! Дальше я ничего не видел, нам надели на головы поверх мешков ещё что-то. Пропала не только видимость, но и слышимость. Мы были привязаны к общей верёвке и шли наугад. Люди часто падали. Я тоже споткнулся, за это меня ударили автоматным стволом в почку…

Миллер болезненно скривился. Офицер снял с плеча автомат и трижды коротко ударил рукоятью по кабине бронетранспортёра. Получив условный сигнал, водитель остановился, следом за ним замерла вторая машина, и офицер сделал жест своим солдатам. Автоматчики покинули бронетранспортёры, и оставшиеся в кузовах пулемётчики развернули пулемётные стволы в направлении леса, беря на прицел противоположные стороны лесной чащи.

— Странно, но здесь нет ни перекрёстка, ни даже тропинки, — Миллер сконфуженно разглядывал обочину дороги. — Я хорошо запомнил этот пригорок и обломок дерева, но я уверен, что нас не вели напролом через кусты… Как же это так…

— Не исключено, что не все из этих кустов или деревьев растут здесь по-настоящему, — офицер окинул окрестности внимательным взглядом. — Если это искусная маскировка, то дороги просто так не увидеть. Как долго вы сидели в машинах, прежде чем вас повели дальше?

— Точно не помню, — с сожалением вздохнул Миллер. — Я же говорил, нам сделали какие-то уколы перед погрузкой, всё было как в тумане, течение времени воспринималось как-то странно… Но выгрузили из машин нас не сразу, это точно. Но сказать, как долго мы сидели или шли потом, я не могу. Иногда мне кажется, что нас вели через лес часа два. Но в следующую секунду я уверен, что не более десяти минут. Я хорошо запомнил сам лифт, вот эти воспоминания сохранились очень отчётливо!

— Это когда с вас сняли мешки? — уточнил офицер.

— Да, совершенно верно! — Миллер невольно вздрогнул. — Это была совершенно жуткая стальная коробка! Очень большая, нас было не меньше сотни, и мы все в ней уместились! Освещения почти не было, лишь тусклый свет от едва светящих ламп, укреплённых на стенах лифтовой шахты. Лифт был открытым, он шёл вниз, лампы уплывали вверх, и мы то оказывались в кромешной тьме, то снова могли разглядеть стены. На них были изображены изуверские картины: черепа с костьми, какие-то чудовища с крыльями и оскаленными пастями, и от стен этих постоянно шёл какой-то низкий, едва слышный угрожающий рёв. Он словно в кости проникал, тело потряхивало мелкой дрожью, и люди испытывали сковывающий ужас! С тех пор этот кошмар преследует меня во сне!

— Как только мы найдём этот лифт, кошмарам придёт конец, — пообещал офицер. — Нам бы только туда попасть! Вы уверены, что проведёте нас от лифта к железнодорожной станции?

— Думаю, да, герр гауптштурмфюрер, — кивнул Миллер, тщетно пытаясь определить, какие же из окружающих деревьев являются маскировкой. — Этот путь я запомнил очень хорошо. Мы всегда ходили в кромешной темноте, не видно было ничего, даже идущего впереди. Двигаться было положено строго вдоль правой стороны лабиринта, положа руку на стену, где-то на уровне плеча. На стене было выбито больше десятка путеводных желобов, каждый из них различался наощупь. Время от времени стена прерывалась, образуя боковые ходы. Доходя до такого хода, желоб либо сворачивал в него, либо переходил в канат, пересекающий поворот, и продолжался на другой стороне. В случае, если путеводный желоб переходил в канат, надо было идти вдоль него дальше. Если же желоб сворачивал в проход, надлежало поднырнуть под другими канатами, зайти в проход, нащупать там на стене свой желоб и идти в новом направлении. Первую неделю у меня ныло плечо от постоянного хождения с поднятой рукой. Потом привык.

— Как-то всё это слишком сложно, — оценил офицер.

— Наоборот, — тихо возразил Миллер, — всё просто. Лабиринт большой, разные желоба ведут в разные его части. Работники идут в полной темноте, каждый знает только свой желоб, но ничего не видит, значит, рассказать ничего не сможет. Когда мы стали не нужны, желоба поменяли местами, и все сами пришли к пропасти и упали в неё. Я спасся лишь потому, что в тот день почувствовал, что мой желоб оказался на одну позицию выше, чем обычно. Я понял, что грязные работы завершены, и в чернорабочих подземный завод больше не нуждается. Накануне из Берлина как раз пришёл приказ провести очередную чистку. О шпионах, предателях и пятой колонне нам говорили постоянно, так что не удивлюсь, если уничтожили только таких, как я, плохо вписывающихся в расовые стандарты.