Хантер Томпсон – Страх и ненависть в Лас-Вегасе (страница 9)

— Херня! — взревел он. — Скажи им, я хотел вскрыться!

Я задумался. «Ладно, — сказал я наконец. — Ты прав. Пожалуй, это единственный выход». Я занес над ванной радио/магнитофон — он был до сих пор включен в сеть. «Погоди, я проверю, всё ли в порядке, — сказал я. — Ты хочешь, чтобы я бросил эту штуку в ванну на кульминации „Белого кролика“, так?»

Он улегся обратно в воду с благодарной улыбкой. «Да, блядь, наконец-то. Я уж думал, придется вылезать и ловить горничную, чтобы поручить это ей».

«Спокойно, — сказал я. — Готов?» Я нажал пуск и «Белый кролик» заиграл снова. Почти сразу он завыл и застонал… очередной скоростной забег на вершину, с намерением в этот раз всё-таки взлететь. Он крепко зажмурился, из маслянистой зеленой воды торчали только коленки и голова.

Пока песня двигалась к кульминации, другой рукой я перебирал жирные спелые грейпфруты, сложенные в кучу рядом с умывальником. Самый больший весил почти килограмм. Я ухватил его покрепче, и когда наступила кульминации песни — метнул его в ванну как пушечное ядро.

Адвокат истошно завопил и забился в ванной, как акула над жертвой, расплескивая воду и пытаясь до чего-то дотянуться.

Я выдернул шнур из радио/магнитофона и мигом выскочил прочь из ванной… Аппарат продолжал играть, но теперь он питался от своих безопасных батареек. Пока я пересек комнату и подошел к своему чемоданчику, музыка стихла. Я достал газовый баллончик… Тут вывалился из ванной мой адвокат, чуть не сорвав дверь с петель. Он смотрел невидящими глазами, но размахивал перед собой ножом как человек, всерьез вознамерившийся что-то порезать.

«Газ! — крикнул я. — Хочешь отведать? — Я помахал баллончиком перед его слезящимися глазами.

Он остановился. «Сссука! — прошипел он. — С тебя ведь станется, так?»

Я рассмеялся, по-прежнему размахивая баллончиком. «Да ладно, тебе понравится. Что может быть лучше прихода от «Мейса» — сорок пять минут на коленях с удушьем и сухой рвотой. Успокоишься в миг».

Он смотрел в мою сторону, пытаясь сосредоточить взгляд. «Подлый бледножопый сукин сын, — пробормотал он. — С тебя ведь станется?»

— А что? Минуту назад ты упрашивал меня убить тебя! А теперь ты хочешь убить меня! Да мне, черт подери, пора уже полицию вызывать!

Он поник. «Копов?»

Я кивнул. «Да, выбора нет. Как я лягу спать, когда ты бродишь рядом в таком состоянии — пережрал кислоты и хочешь покромсать меня на куски этим сраным ножом».

Он закатил глаза, попытался улыбнуться.

«Ну почему сразу покромсать? Я просто хотел вырезать тебе на лбу буковку Z — ничего серьезного», — он пожал плечами и потянулся за сигаретной пачкой на телевизоре.

Я снова погрозил ему баллончиком. «Дуй назад в ванну. Закинься красными, попробуй успокоиться. Пыхни травы, вмажься медленным — делай, сука, что хочешь, только дай мне поспать».

Он пожал плечами и рассеяно улыбнулся, будто безоговорочно соглашаясь со всем, что я сказал. «Да, черт возьми, — сказал он с предельно серьезным видом. — Тебе и правда надо поспать. Завтра у тебя много работы».

Он с грустью покачал головой и побрел в ванную. «Вот жопа!» Он помахал мне на прощание.

— Отдыхай. Не хватало еще, чтобы ты из-за меня не спал.

Я кивнул, взглядом проводил его до ванной — он всё еще держал нож в руке, но уже забыл о нём. Кислота в нем сбавила обороты; следующей фазой, скорее всего, будет нечеловечески сильный интроспективный кошмар. Часа четыре кататонического отчаяния, но никакой физической опасности. Только за ним закрылась дверь, я тихонько подставил под дверную ручку тяжелый угловатый стул и положил газовый баллончик возле будильника.

В комнате стало очень тихо. Я подошёл к телевизору и переключил его на неработающий канал — помехи на полную громкость, отличный фон для сна, мощное неумолкающее шипение глушит все посторонние звуки.

8. «Гении всего мира стоят, держась за руки, и каждое потрясение от узнавания гонит весь хоровод по кругу»

Арт Линклеттер

Я живу в тихом местечке, где ночью каждый звук что-то предвещает: резко просыпаешься с мыслью, что там такое?

Обычно ничего, но иногда… трудно привыкнуть к городу с его ночными звуками. Все они успокаивающе обыденные… машины, клаксоны, шаги… не расслабишься; приходится глушить всё помехами из косоглазого телевизора. Зажать переключатель между каналами… и баиньки…

Не замечать этот кошмар в ванной. Еще один озверевший дезертир Поколения любви, обреченный клоун, который не выдержал и сломался. Мой адвокат так и не смог принять убеждение, часто исповедуемое завязавшими наркоманами — особенно тем, кто отбывает условный срок — будто без наркотиков прет гораздо круче, чем от них.

Как, впрочем, и я. Но однажды я жил по соседству с Доктором, бывшим кислотным гуру, который впоследствии заявил, что ему удалось совершить большой скачок от химического неистовства к сверхъестественному сознанию. В один прекрасный день, еще на заре Великой сан-францисской кислотной волны, я заглянул в гости к Доброму доктору с намерением спросить его, (поскольку он уже тогда был известным авторитетом в психотропных веществах) что он мог бы посоветовать своему соседу, который испытывает здоровое любопытство насчёт ЛСД.

Я оставил машину на дороге и зашагал по гравию подъездной дорожки, остановившись по пути радостно помахать рукой его жене, ушедшей в садовые работы с головой, покрытой огромной широкополой шляпой… какая идиллия, подумал я: муж сидит дома и варит свой фантастический психоделический отвар, а жена — работает в саду, пропалывает морковь, или чем она там занимается… и напевает какую-то мелодию — тогда я так и не смог ее узнать.

Мелодия. Как же… Лишь лет десять спустя я понял, что это были за звуки: подобно Гинсбергу, распевавшему «ом» на суде, пытался заглушить мантрой мое присутствие. В саду работала не его жена, а сам добрый доктор, а эти напевы — отчаянная попытка изгнать меня из своего расширенного сознания.

Я несколько раз пытался объясниться: что зашел по-соседски за советом насчет приёма ЛСД у себя дома. В конце концов у меня было оружие. И мне нравится стрелять — особенно ночью, когда из ствола вырывается красивое синее пламя, и шум… и пули, да, пули тоже. Нельзя закрывать на это глаза. Шарики свинца/сплава летят по долине со скоростью до 1125 км/с…

Но я всегда стрелял в ближайший холм, а если холма не было — в темноту. Я ни в кого не метил, мне просто нравились взрывы. И я никогда не убивал больше, чем мог съесть.

«Убивать»? Я понял, что никогда не смогу растолковать это слово тому существу в саду. Оно вообще когда-нибудь ело мясо? Умеет ли спрягать глагол «охотиться»? Понимает ли, что такое голод? Способно ли понять, что такое 32 доллара в неделю — мой средний доход в тот год?

Нет… здесь общение невозможно. Но прежде, чем до меня дошло, доктор успел проводить меня своей мантрой обратно до машины и на машине вниз под горку. Забудь об ЛСД, подумал я. Смотри, что оно сделало с этим несчастным.

Так что еще где-то полгода я продержался на траве и роме, а потом перебрался в Сан-Франциско и одним вечером очутился в месте под названием «Филлмор аудиториум». Тут всё и началось. Серый кубик сахара и БУМ! Я снова у доктора в саду. Но не на поверхности, а под землей, пробиваюсь грибом-мутантом сквозь тщательно возделанную почву. Жертва Психоделического Взрыва. Настоящий уличный торчок, жрущий все что попало. Помню, как однажды в «Матрицу» зашел какой-то бродяга с большим рюкзаком за плечами, крича: «Кому ЛСД? Все материалы с собой, нужно только место, где приготовить».

К нему сразу подбежал администратор: «Тихо, тихо, пойдем в кабинет». Больше я никогда его не видел, но прежде, чем его увели, он успел раздать образцы. Большие белые капсулы. Я зашел съесть свою в мужской туалет. Но сначала половинку, подумал я. Здравая мысль, но трудно осуществимая в тех обстоятельствах. Одну половину я съел, а другую просыпал на рукав своей красной клетчатой рубашки… И, пока стоял в раздумьях, что с ней делать, зашёл один из музыкантов. «Что случилось?» — спросил он.

«Видишь, — ответил я. — Белый порошок у меня на рукаве — это ЛСД».

Он, ни слова не говоря, хватает меня за руку и начинает её облизывать. Стрёмная картина. Я подумал, а что случится, если вдруг войдет какой-нибудь молодой биржевой брокер/поклонник Кингстон Трио и застукает нас на месте? И хуй с ним. Если повезёт, травма на всю жизнь — теперь он всегда будет думать, что во всех его любимых барах в помещениях за узкой дверью мужики в красных рубашках ловят невероятный кайф от вещей, которые он никогда не узнает. Отважился бы он облизать рукав? Наверное нет. Обойти сторонкой, не высовываться…

Странные воспоминания этой нервной ночью в Лас-Вегасе. Пять лет прошло? Шесть? Будто целая жизнь, или хотя бы Главная Эпоха — золотой век, пик, который никогда не повторится. Сан-Франциско в середине шестидесятых — особое время, особое место. Может быть, это что-то значило. Может и нет, в конечном счете… но никак не передать — ни словами ни музыкой — и не забыть то чувство причастности, биения жизни на том отрезке времени в том уголке мира. Что бы это ни значило…

Трудно знать историю — всякий продажный сброд постарался — но даже без «истории» кажется вполне закономерным, что время от времени накопленная энергия целого поколения вдруг вырывается ярким красивым пламенем. Почему — никто не в силах понять тогда и объяснить потом.