Ханс Фаллада – Фридолин, нахальный барсучок (страница 5)
Превосходно выстланный мхом и сеном котел находился примерно в двух метрах под землей, от человека и лопат его хорошо защищали могучие корни росшей прямо над норой сосны. Рядом с котлом были отрыты два поменьше, а в одном из них уже лежали буковые орешки, желуди, сладкие корешки, и все в образцовом порядке. Кроме того, Фридерика выкопала не меньше семи больших отнорков, выходы из которых располагались не ближе 15–20 метров друг от друга – стало быть, бежать из норы можно было в самые разные стороны. У главного выхода было устроено хорошее корыто: плотно утоптанная земля здесь не оставляла никаких следов. Не менее четырех отдушин, поднимавшихся прямо на поверхность, обеспечивали котел свежим воздухом.
– Вот это квартира! – воскликнула Фридезинхен, обращаясь к сыну. – Такой мог бы гордиться и самый опытный барсук. Сразу видно, что Фридерика из хорошей семьи. Будем надеяться, что и ты, сынок, в свое время не посрамишь родителей.
Должно быть, при этом она подумала о папаше Фридере, которого Фридолин так никогда и не видел. Но тут же она, покачав головой, озабоченно проговорила:
– Все это, конечно, хорошо и красиво, но закладывать нору следовало у замшелых валунов. Эта чересчур открыто расположена, тут не поможет и десяток запасных выходов.
К сожалению, матушка Фридезинхен оказалась права в своих мрачных предчувствиях. Когда однажды ночной порой мать и сын вновь пришли навестить свою родственницу, они увидели, что все выходы из норы завалены, вокруг много собачьих следов и сильно пахло этими злыми животными. Котел, который Фридерика так заботливо выстлала мхом, был разрушен, должно быть в пылу сражения. Барсуки заметили кое-где и пятна крови, и не только собачьей…
Опустившись на задние лапы, Фридезинхен принялась поучать сына:
– Вот так и получается с детьми, когда они не слушаются мудрых советов матери! Бедная моя Фридерика! Собаки тебя растерзали. А может быть, и застрелил злой человек? И уже съел тебя! Жалко мне твою сестренку, Фридолин! Какая была способная девочка! Я уверена, что из нее вышла бы самая ворчливая барсучиха в мире, отшельница из отшельниц – она прославилась бы среди барсуков. А теперь вот погибла, и такая молодая!
Быстренько схватив большого жука, намеревавшегося бесцеремонно проползти мимо ее чуткого носа, Фридезинхен продолжала:
– Из многих, многих моих детей ты остался у меня один. Надеюсь, ты не посрамишь своего отца Фридера и меня, твою мать, Фридолин. Пусть судьба, постигшая твою сестру, послужит тебе уроком, сынок. Подальше держись от людей и зверей, будь то хоть самая очаровательная барсучиха. Живи всегда один, фырчи, царапайся, кусайся – никого к себе не подпускай! Даже самый лакомый кусочек должен вызвать у тебя подозрение – а вдруг в нем таится опасность? Нет, нет, не хочу я, чтобы ты окончил дни свои во чреве людском, Фридолин. Хочу, чтобы ты умер в самом преклонном возрасте, в уютной, мягко выстланной мхом норе.
– Я все сделаю, как ты велишь, мама! – ответил сын, потеревшись рыльцем о мордочку Фридезинхен.
Конец лета и большую часть осени мать и сын прожили в редком согласии. Спали они рядышком, вместе грелись на солнце, вместе и охотились; чтобы понять друг друга, им даже рта открывать не надо было, поэтому они молчали целые дни напролет. Фридолин был уже вполне взрослым барсуком, ростом выше, чем мать, как это и должно быть: ведь у барсуков мужчины крупней и сильней женщин.
Но вот подули холодные ветры, день за днем лили дожди, и странное беспокойство овладело Фридолином. Надвигалась первая зима на его веку. Знать этого он, конечно, не мог, как не знал и того, что с наступлением морозов впадет в зимнюю спячку. Непонятное это беспокойство гнало его с вечера одного, без матери, на охоту, и возвращался он всегда с морковкой или корешком в зубах, а то и набив за щеку буковых орешков.
Мамаша Фридезинхен оказалась не столь запасливой. Правда, она знала, что к концу зимы ей придется люто голодать и что весну она встретит, отощав до костей; но ее лень, одна из главных добродетелей барсучьего племени, была сильнее всех страхов. Вместо того чтобы в преддверии зимы хлопотать о запасах, она принялась на тайных лесных тропинках разыскивать отца своих детей – барсука Фридера. Нашла она его или нет, но все ее поведение внезапно изменилось самым решительным образом. Материнской ласки у нее не осталось и следа, напротив, она всячески давала понять сыну, как он мешает ей в норе, что он стал лишним. Как когда-то Фридерика, она без всякого повода то толкнет его, то укусит, и сын ничего уже другого от матери не слышал, кроме гневного рыка.
А однажды она сказала ему напрямик:
– Долго ты, толстомясый, будешь толкаться в моей квартире? Кажется, я уж вдосталь натерпелась! Ты что ж думаешь, я с тобой буду тут зиму зимовать? Мне и сейчас тесно, вон ты сколько сала нагулял! Ступай отсюда! Да поживей! Даром я тебе лисью нору у замшелых валунов показывала? Самое время теперь все там перестроить и привести в порядок. А ну-ка принимайся за дело и – с глаз моих долой!
Задохнувшись от столь непривычно длинной речи, Фридезинхен наконец умолкла, глядя на сына сверкающими от гнева глазами.
Фридолину сразу представилась лисья нора в лесной чаще, куда никогда не заглядывало солнце; подумал он и о том, сколько труда придется вложить, чтобы очистить ее от грязи… Потом ему пришло на ум, сколько запасов он уже натаскал сюда, и под конец решил, что он ведь гораздо больше и сильней, чем мать.
– Нет, не согласен я с тобой, матушка Фридезинхен, – промолвил он угрюмо. – Если уж уходить кому отсюда, так это тебе! Ты сама расхваливала старую лисью нору, а мне она никогда не нравилась – вот ты и перебирайся в нее. Потом, ведь я сильней тебя да и припасов сюда натаскал немало, так что давай уноси-ка ноги, пока целы, а я хочу отдохнуть от твоей бабьей болтовни.
С этими словами сын стал наседать на мать и шаг за шагом вытеснил ее сперва из котла, а затем и из норы, сколько она ни противилась, сколько ни шипела.
Минуту-другую матушка Фридезинхен посидела в корыте под пронизывающим осенним дождем, а потом, решив, что сын ее в конце концов прав – право сильного признается в мире животных повсюду, – отправилась в путь к старой лисьей норе, озабоченно размышляя о предстоящих трудах и недовольно пофыркивая.
Глава вторая
Приключения лисенка Изолайна. Фридолина выкуривают из норы, и он отправляется куда глаза глядят
К тому времени, когда Фридолин прогнал матушку Фридезинхен из норы, он стал уже рослым, красивым молодым барсуком с толстым слоем сала под шкуркой и брюшком, едва не касавшимся земли. Пожалуй, его не пропустила бы ни одна барышня-барсучиха, не повиляв от удовольствия хвостиком.
Прямая, жесткая и довольно длинная лоснящаяся шерсть покрывала все его тело и даже уши. На спинке она была светло-серой с черными подпалинами, по бокам и ближе к хвосту – с рыжинкой, а на брюхе и лапах – черно-коричневая. Голова белая, по обеим сторонам черная полоска, расширяясь, она охватывала глаза и где-то позади белых ушек терялась на шее. От головы до хвоста Фридолин был сантиметров семидесяти пяти длиной, а его хорошенький пушистый хвост еще сантиметров двадцать. Ростом он был не выше школьной линейки, а это как раз тридцать сантиметров. Откормившись за лето, он сейчас, когда стояла осень, весил около семнадцати килограммов, да и вообще, с какой стороны на него ни погляди, – это был великолепный барсук.
Как только начало подмораживать, Фридолин свернулся комочком, спрятал голову между передними лапами и крепко уснул в своей норе. Мирно посапывая, проспал он так и зимние вьюги, и снег, и лед, и трескучие морозы, питаясь накопленным за лето и осень салом. А когда выпадали ласковые солнечные дни, то Фридолин это чувствовал, хотя и лежал глубоко под землей. Проснувшись и чихнув раза два, он медленно полз по норе все ближе и ближе к свету, осторожно принюхиваясь – не грозит ли ему какая-нибудь опасность. На воле он спускался к озеру, долго и с наслаждением пил, затем делал свои "дела", причем никогда не забывал аккуратно все закопать: ведь надо было уничтожить после себя все следы.
Потом он вновь взбирался на холм и там в корыте позволял себе немного полежать на солнышке и почистить шкурку. В конце концов он спускался в котел, съедал две-три морковки, несколько буковых орешков и вновь погружался в спячку.
Вот такую жизнь он вел до наступления настоящего тепла, когда начинала зеленеть травка, лопались почки на деревьях и стол для него вновь оказывался накрыт. Хорошенько подкормиться было уже самое время – ведь зимняя спячка съела последний жир, остались шкура да кости, а округлого брюшка как не бывало. Ни одна барсучиха не подарила бы его даже взглядом, особенно если учесть, что за зиму шубка его потеряла весь свой лоск.
Весной Фридолин жил так же, как в прошлом году с матушкой Фридезинхен, только спал он теперь один, один грелся на солнце, один ходил на охоту, что, по правде сказать, было ему гораздо больше по душе. Никто его теперь не тревожил, да и в котле он устраивался на самом мягком месте, и, разумеется, все лакомые кусочки тоже доставались ему одному. От такого образа жизни Фридолин скоро вновь округлился, да и шубка его обрела прежний блеск.