Ханс Фаллада – Что же дальше, маленький человек? (страница 22)
– Кончай полдник! – ревет Кубе. – Если господам конторщикам угодно немного потрудиться…
– Значит, на этот месяц условились?
– Честное слово!
– Честное слово!
«Вот Овечка обрадуется, – думает Пиннеберг. – Еще целый месяц спокойной жизни».
Они расходятся к весам.
Вечер тянется бесконечно, Пиннеберг уже мечтает, чтобы Кляйнхольц вернулся, потому что сам не справляется с рабочими и женщинами: они глумятся над конторщиками, этими пролетариями умственного труда, которые считают себя выше других, а сами вынуждены трусливо поджимать хвост. Потом начинаются шуточки над Шульцем и его подружками: то их застукали в туалете городского парка, то в темном трактире, а вчера в танцзале. Шутки становятся все грязнее, Пиннеберг с горечью думает: «А ведь это то же самое, что у нас с Овечкой… Нет, нет, не то же самое!» И он уносится мыслями в комнату с развевающимися белыми занавесками, видит перед собой радостное, красивое, сияющее лицо жены, думает о чистом и светлом… и продолжает машинально командовать:
– Еще лопату! Еще половину. Ну вот, опять перевес!.. Все, готово. Следующий.
К семи вечера тысяча триста центнеров рассыпано по мешкам. Рабочие обсуждают, продолжать ли работу. В конце концов старик Кубе отправляется вниз к Кляйнхольцу и возвращается с известием, что рабочим заплатят сверхурочные.
– Только рабочим, конторщикам ничего не даст!
Когда Пиннеберг возвращается домой, на часах уже одиннадцать. В уголке дивана, свернувшись калачиком, спит Овечка. У нее заплаканное детское личико, веки еще мокрые.
– Господи, это ты?! Я так за тебя боялась!
– К чему бояться? Что со мной может приключиться? Приходится задерживаться на работе, каждые три дня такое удовольствие.
– А я так переживала! Ты, наверное, ужасно проголодался!
– Еще как проголодался! Но слушай, как-то странно у нас пахнет…
– Как странно? – Эмма принюхивается. – Мой гороховый суп!
Оба кидаются на кухню. Им в лицо ударяет вонючий дым.
– Открывай окна! Скорее все окна нараспашку! Надо проветрить!
– Найди газовый кран! Сначала надо перекрыть газ!
Только когда воздух становится чище, они наконец заглядывают в большую кастрюлю.
– Мой прекрасный гороховый суп, – шепчет Овечка.
– Теперь он одним брикетом. Прямо как уголь.
– Сколько хорошего мяса!
Они смотрят в кастрюлю, дно и стенки которой покрыты липкой черной массой.
– Я поставила его на плиту в пять, – жалобно объясняет Овечка. – Думала, ты придешь к семи. Чтобы вся лишняя вода выпарилась… Но тебя все не было, и я так разволновалась, что напрочь позабыла про эту несчастную кастрюлю!
– Она тоже на выброс, – мрачно констатирует Пиннеберг.
– Может, я ее все-таки ототру, – задумчиво говорит Овечка. – Есть такие медные щетки…
– Они тоже денег стоят, – коротко напоминает Пиннеберг. – Я как подумаю, сколько денег мы за эти дни промотали… А теперь еще и кастрюли, и медные щетки, и обед. Я бы на такую сумму три недели мог питаться в столовой… Ну вот, ты плачешь!
Она рыдает:
– Ведь я же так стараюсь, милый! Но разве я могу думать о еде, когда так за тебя волнуюсь? Неужели ты не мог закончить хоть на полчаса пораньше?! Тогда ничего бы не случилось!
– Ладно, – говорит Пиннеберг и закрывает кастрюлю крышкой. – Это плата за жизненную науку. Я… – геройски признается он, – я тоже иногда совершаю глупости. Это не стоит твоих слез… А теперь накорми меня хоть чем-нибудь. Я голоден как волк!
Суббота, эта роковая суббота, тридцатое августа 1930 года, встает, сияя, из глубокой ночной синевы. За кофе Овечка в сотый раз говорит:
– Так что, завтра ты точно свободен? Завтра у тебя никаких дел нет? Значит, поедем по узкоколейке в Максфельде!
– Конюшни завтра обслуживает Лаутербах, – отвечает Пиннеберг, – так что едем! Обещаю!
– А там возьмем лодку, покатаемся по Максзее и вверх по Максе. – Она смеется. – Ох, милый, ну и названия! Мне до сих пор кажется, что ты меня разыгрываешь.
– Я бы с удовольствием, но пора на работу. Пока, женушка!
– Пока, муженек!
А на работе все началось с того, что Лаутербах подошел к Пиннебергу.
– Послушай, Пиннеберг, у нас завтра агитационный марш. Это очень важно, груф сказал, что мое участие обязательно. Будь человеком, подежурь за меня.
– Ты уж меня извини, Лаутербах, но завтра я никак не могу. В любой другой день – пожалуйста.
– Ну, сделай одолжение, дружище.
– Нет, правда не могу. Ты же знаешь, я всегда рад выручить, но в этот раз – исключено. Может, Шульц?
– Да нет, Шульц тоже не может. Ему нужно уладить дело с одной девчонкой, насчет алиментов. Ну, будь человеком!
– Я же говорю, не могу. В этот раз никак.
– Но ты же на выходных никогда ничем не занят!
– А в этот раз занят.
– Ну какой же ты… А ведь сам наверняка ничем не занят!
– Сейчас мне есть чем заняться.
– Я за тебя два воскресенья выйду, Пиннеберг.
– Да не нужны мне два воскресенья! Давай прекратим этот разговор.
– Ну хорошо, раз ты так со мной… Когда груф строго приказал мне прийти!
Лаутербах жутко обижен.
С этого все началось. И пошло-поехало.
Через два часа Пиннеберг входит со двора в контору. Там сидит Кляйнхольц. При появлении Пиннеберга Лаутербах поспешно вскакивает и исчезает. Через мгновение Шульц берет стопку накладных, говорит:
– Схожу на почту, проставлю печати, герр Кляйнхольц. – И тоже исчезает.
Кляйнхольц и Пиннеберг остаются одни. Мухи жужжат совсем по-летнему, у хозяина на щеках нежный румянец: похоже, сегодня он уже успел пропустить рюмашку-другую, отчего настроение у него приподнятое.
Он просит вполне дружелюбно:
– Выйдите завтра за Лаутербаха, Пиннеберг. Он попросил отгул.
Пиннеберг поднимает взгляд.
– Мне ужасно жаль, герр Кляйнхольц, но завтра не могу. Я Лаутербаху так и сказал.
– Ничего, отложите свои дела.
– Увы, в данном случае это невозможно, герр Кляйнхольц.
Начальник пристально смотрит на бухгалтера.
– Слушайте, Пиннеберг, не морочьте мне голову! Я уже дал Лаутербаху отгул, не могу же я теперь сказать ему, что передумал.
Пиннеберг не отвечает.