Ханс Фаллада – Что же дальше, маленький человек? (страница 19)
– У матери ни стыда ни совести, – как-то заявил Пиннеберг.
– Но, милый, она уже двадцать лет как овдовела.
– Все равно! Если бы это хотя бы был один мужчина!
– Ханнес, но у тебя ведь тоже были девушки, кроме меня.
– Это другое.
– А если однажды Малыш подсчитает, когда он родился и когда мы поженились, – что он нам скажет?
– Пока еще даже неизвестно, когда Малыш родится.
– Известно. В начале марта.
– Почему это? Откуда ты знаешь?
– Я посчитала.
– Как посчитала?
– Ну как-как, милый… Я просто знаю. И матери твоей я напишу. Иначе нехорошо.
– Делай как хочешь, но я об этом больше слышать не хочу.
Что ж, пора приниматься за письмо.
«Глубокоуважаемая госпожа» – ужасно глупо, разве нет? Так не пишут. «Дорогая фрау Пиннеберг» – но это же и я сама, кроме того, так тоже плохо звучит. Милый наверняка его прочтет…
«Ну и ладно, – думает Овечка. – Либо она такая, какой ее считает Ханнес, и тогда все равно, что я напишу, либо она окажется славной женщиной, и тогда можно писать, как мне нравится».
Примерно так:
Она оставляет немного места. «А свое имя, милый, ты впишешь сам».
Снизу доносится еле слышная музыка. Овечка пытается разобрать мелодию, но дальше пары звуков дело не идет.
«Хорошо же некоторым, – думает Овечка. – Мы тоже однажды заведем радио». И поскольку у нее есть еще полчаса, она принимается читать книгу, свою единственную книгу. Она купила ее у Викеля четырнадцать дней назад – «Священное чудо материнства».
Овечка читает, наморщив лоб: «О да, с появлением деточки наступает счастливая, лучезарная пора! Это великая милость, которой божественная природа возмещает человеку все его несовершенства».
Она пытается вникнуть в смысл прочитанного, но это оказывается очень сложно, да и не совсем понятно, какое отношение все это имеет к их Малышу. Дальше в книге идет стихотворение, и она читает его медленно, несколько раз подряд:
Эти стихи Овечка тоже не понимает. Но в них столько счастья! Она откидывается назад – в ее жизни стали появляться минуты, когда ощущаешь, какую полноту и богатство заключает в себе твое лоно. И она повторяет с закрытыми глазами: «Владеешь ты, дитя, наречьем диких птах, как прежде Соломон…»
Какое же это счастье, наверное, самое большое на свете! Он должен быть счастливым, этот Малыш! Владеет он наречьем диких птах…
– Обед! – кричит Пиннеберг из прихожей.
Должно быть, она задремала – стала очень уставать временами. «Мой обед», – думает Овечка и медленно поднимается.
– Ты еще не накрыла? – спрашивает он.
– Минуточку, милый, сейчас сядем за стол, – говорит его супруга и бежит на кухню. – Прямо в кастрюле нести? Или могу в супницу перелить.
– А что ты приготовила?
– Гороховый суп.
– Отлично. Неси прямо в кастрюле. А я пока накрою.
Овечка разливает суп. На ее лице появляется испуганное выражение.
– Боюсь, не жидковато ли… – озабоченно бормочет она.
– Все будет в порядке, – отвечает Пиннеберг, нарезая мясо на блюдце.
Она пробует.
– Господи, совсем жидко! – невольно вырывается у нее. И вдогонку: – Господи, соль!
Он тоже опускает ложку, и над столом, над тарелками, над огромной коричневой эмалированной кастрюлей встречаются их взгляды.
– Я так старалась, чтобы было вкусно! – огорчается Овечка. – Взяла все как полагается: полфунта гороха, полфунта мяса, целый фунт костей. Должен был получиться вкусный суп!
Поднявшись, он задумчиво помешивает суп большим эмалированным половником.
– Шелуха местами попадается. Сколько воды ты налила, Овечка?
– Это все из-за гороха! – сетует она. – Совсем не разбух!
– Воды-то сколько? – повторяет Ханнес.
– Ну, полную кастрюлю.
– Восемь литров – на полфунта гороха. Подозреваю, Овечка, – заговорщически сообщает он, – все дело в воде. Она оказалась слишком жидкой.
– Думаешь? – уныло отзывается она. – Неужели я налила слишком много? Восемь литров… Просто я хотела, чтобы хватило на два дня!
– Восемь литров – думаю, это и на два дня слишком много. – Он пробует еще раз. – Нет, Овечка, ты уж прости, но это просто пустой кипяток.
– Ах, бедный мой милый, ты, наверное, ужасно голоден? Что же делать? Давай я быстро куплю пару яиц, пожарю картошку с яичницей? Приготовить картошку с яичницей я точно сумею!
– Давай, – соглашается он, – я сам за яйцами сбегаю. – И уходит.
Когда Пиннеберг возвращается на кухню, глаза у нее на мокром месте – и явно не из-за лука, который она нарезала в картошку.
– Овечка, – говорит он, – это же не трагедия!
Она виснет у него на шее.
– Милый, какая же я никудышная хозяйка! Я так хотела сделать все как можно лучше! А если Малыш не будет питаться как следует, как же ему расти?
– Ты имеешь в виду сейчас или потом? – со смехом уточняет он. – Думаешь, ты никогда не научишься готовить?
– Вот видишь, ты еще и насмехаешься! Мне нужно завести поваренную книгу, где будет все написано, все-все.
– Наверняка она дорого стоит, – хмурится он.
– Но она окупится, Ханнес! Только подумай, прекрасный суп на мясе и костях пропал зря!
От разговора про поваренную книгу он уходит.