Ханну Райяниеми – Фрактальный принц (страница 7)

Тем не менее он с усмешкой наблюдает за Василевом, поднимающимся вместе с остальными. Блондин с золотистой шевелюрой отпивает из бокала и, опуская его на стол, проливает несколько капель — у него дрожат руки. Я предпочел бы, чтобы это оказался он.

— Давайте, — говорит Чен, — сделаем это все вместе, как братья и сестры.

Он закрывает глаза. Лицо сияет блаженством, словно он видит нечто прекрасное. Вир вокруг них рассеивается, поглощаемый небесной твердью, исчезает в пустой белизне, словно вино из бокала Василева на хлопковой скатерти.

Основатели один за другим следуют его примеру. Лицо Читрагупты выражает полную безмятежность. Пеллегрини выглядит испуганной. Лоб Творца нахмурен в суровой сосредоточенности. Плоские лица сянь-ку, освещенные восторгом и благоговением, становятся красивыми. Василев бледен и покрыт испариной. Перед тем как закрыть глаза, он бросает на инспектора еще один полный ненависти взгляд.

А затем наступает черед инспектора.

В небесной тверди закрытие глаз приводит не к темноте, а к белизне. На ее фоне выделяются застывшие силуэты Основателей. Инспектор нерешительно притрагивается к Коду. Это вызывает боль, как при прикосновении к шрамам, только в сотни раз хуже. Незажившая рана внутри него источает ужасный запах и истекает гноем, словно…

…пролежни. Она открывается, когда его будит грохот стрельбы. Рядом лежит его сестра. По ее открытым глазам ползают мухи. Он сдирает со своего черепа провода. Раздается хлюпанье, сопровождаемое вспышкой боли. По лицу струится кровь. Он трогает лоб сестры. Кожа под его пальцами липкая и мягкая.

Он швыряет воспоминания в небесную твердь, стремясь избавиться от них раз и навсегда. Ненасытная белизна принимает и поглощает их. Внезапно перед ним вместо белизны появляется зеркало с шестью его отражениями.

Инспектор касается лица, привычно отыскивая шрамы, и видит, что отражения повторяют его жест. Но шрамов нет: его щеки стали гладкими. В зеркальных отражениях — молодые люди с черными как смоль волосами, тонкими штрихами бровей, впалыми висками и тяжелыми веками. На них узкие бархатные пиджаки и белые рубашки, как будто для вечеринки. Они стряхивают с лацканов невидимые пылинки, смотрят друг на друга и моргают, как только что проснувшиеся люди.

Инспектор все еще смотрит на них, как вдруг внутри него раздается резкий треск. Еще одна личность проклевывается, как птенец из яйца. Я с усмешкой замечаю растерянность в глазах остальных моих сущностей, и мы все стряхиваем с себя тяжелую скорлупу облика инспектора.

Чен рядом со мной хлопает в ладоши.

— Чудесно! — восклицает он, словно взволнованный ребенок. — Чудесно!

Мы все смотрим на него. Он единственный остался таким же, как и прежде: миниатюрная серая фигура на фоне белизны небесной тверди. Здесь что-то не так. Я ищу его Код в устроенной нами виртуальной ловушке и ничего не нахожу.

А Чен вытирает глаза и снова становится серьезным. Теперь, когда нет сяо, сопутствующего моей маскировке, рассматривать его намного легче. Низенький коренастый азиат с неровно подстриженными седыми волосами, босой, в простой монашеской одежде. Его лицо выглядит моложе, чем глаза.

— Вир, имитирующий небесную твердь, — говорит он. — Я и не знал, что такое возможно. И весь этот спектакль устроен лишь для того, чтобы украсть мои Коды. Это даже интереснее, чем посещение театра. Очень забавно.

Мы все шестеро отвешиваем поклон.

— Я уверен, ты сумеешь выяснить, как это сделано, произносим мы хором.

И я вижу в глазах всех своих сущностей, что пытаюсь отыскать путь к отступлению. Но вир вокруг нас запечатан, словно бутылка.

— Конечно, — соглашается он и, заложив руки за спину, оглядывает нас с ног до головы. — Я помню, как столетие назад ты вскрыл солнцедобывающую фабрику. И сейчас снова это сделал. Старый трюк с компилированием. Единственное, что мне не понятно, так это откуда у тебя Код моего старого друга? От Жозефины? Придется с ней поговорить.

Я не без оснований горжусь собой: одна из самых надежных систем взломана путем добавления кое-каких мелочей в аппаратное оборудование «Дающего бессмертие», когда около четырех минут назад солнцедобывающая фабрика компилировала его вместе с другими кораблями в системе координат Эксперимента.

И, безусловно, я подготовил себе путь к отступлению. Надо только заставить его продолжать говорить.

— Джентльмен никогда не разглашает секретов. Это классика, — говорим мы, но уже нестройным хором, поскольку начинаем разниться.

Вот оно. Вир запечатан, словно бутылка, но Чен пропустил одну из задних дверей в моей небесной тверди. Надо только заставить его продолжать говорить.

— В самом деле. И предательство — один из этих секретов, не так ли? Самый древний из них. — Он слегка улыбается. — Ты должен был бы знать, что ей не стоит доверять.

Я и не доверял. Но мы только пожимаем плечами.

— Это игра. Я только этим и занимаюсь. — Мы обводим руками окружающую белизну. — Но ведь ты тоже играешь. Весь этот Эксперимент затеян, чтобы отвлечь внимание остальных, не так ли? Тебе он не нужен. Ты уже получил камень Каминари. Ключ к замкам Планка.

Он приподнимает брови.

— А ты можешь назвать кого-то другого, кто более достоин им обладать?

Мы смеемся.

— Матчек, при всем моем уважении к тебе, — говорим мы, — я считаю, что драгоценности, замки и ключи надо оставить профессионалам.

— Уважение. Конечно. — Он складывает руки на груди. — Ты считаешь это игрой. А помнишь нашу первую встречу? Я говорил, что для меня это не игра.

Да, мы уже встречались раньше. Но как бы мне хотелось, чтобы ты об этом забыл.

— В таком случае, почему же я все время выигрываю? — спрашиваем мы.

Один из нас — я уже не могу точно определить, кто именно, — активирует аварийный протокол. Остальные сущности самостоятельно ликвидируются, наполняя шумом белизну вира. Программная оболочка, хранящая мой разум, рассеивает свое содержимое мыслевихрями и запускает их с «Дающего бессмертие» на другие районные корабли. Я прыгаю по коммуникационной сети Соборности, перелетая с одного узла на другой, раскалываюсь, сливаюсь и разбрасываю принесенные в жертву частицы. Чены упрямо и неустанно преследуют меня. Но это не имеет значения. Еще несколько миллисекунд, и я доберусь до одного из своих спасательных судов — красивых «Лебланов», построенных в «Ганклубе» зоку, уже разогревших двигатели Хокинга, чтобы унести меня отсюда со скоростью света…

И вдруг начинается самоликвидация районов. Фотосфера расцветает вспышками антиматерии, сжигающей мои мосты, уничтожающей миллиарды гоголов, и все ради того, чтобы изолировать меня, словно вредоносный вирус. Уничтожение распространяется со скоростью лесного пожара, и вот я остаюсь в одиночестве.

Я пытаюсь скрыться в процессах небесной тверди, превращаюсь в медленное реверсивное вычисление. Но все напрасно: они меня выследили. Чены и творцы окружают меня, мельтешат вокруг, словно лилипуты перед Гулливером, и хватают меня.

А потом появляются невидимые раскаленные скальпели для разума.

Они разрезают меня на части. В первую очередь лишают метамозга — способности модифицироваться, формировать нейронную ткань. Я обездвижен, мертв, не имею возможности менять облик по своему желанию, взят в плен. Но они позаботились о том, чтобы оставить мне осознание утраты.

Голос задает вопросы.

Я не отвечаю и умираю.

Голос задает вопросы.

Я не отвечаю и умираю.

Голос задает вопросы.

Я не отвечаю и умираю.

В конце концов лезвия добираются до тайника, построенного мной самим много-много лет назад. В голове вспыхивает пламя и уничтожает мои секреты.

И вот я, полностью обнаженный, оказываюсь в стеклянной камере. Мозг, лишенный усовершенствований, гудит от фантомной боли. В руке оружие. За каждой из четырех стен кто-то ждет.

Сотрудничество или предательство?

Глава четвертая

ТАВАДДУД И АБУ НУВАС

Пока Дуни ее ждет, Таваддуд в спальне примеряет новое лицо.

Она всматривается в свое отражение в зеркале. Образ, созданный ею для господина Сена, уже развеялся, и теперь перед ней обычная женщина в белом трико, в котором ее широкие бедра не выглядят стройнее. Необычная? Не сегодня. Она проводит рукой по непослушным волосам, но не собирается ничего с ними делать, а просто выбирает короткую накидку с капюшоном, чтобы их прикрыть. После недолгого колебания Таваддуд надевает старые атар-очки, принадлежавшие еще ее матери. Сквозь их круглые золотистые линзы почему-то легче смотреть на мир.

Затем она берет свою медицинскую сумку и присоединяется к сестре на балконе жилого крыла дворца, чтобы дожидаться подъемника. Сестра неодобрительно хмурится на очки.

— Они не соответствуют форме твоего лица, — говорит она. — Мама, бедняжка, никогда не отличалась хорошим вкусом. Я уверена, ты была бы просто очаровательной, если бы следовала законам стиля.

Ты совсем не знала нашей матери, думает Таваддуд. И меня тоже не знаешь.

Она старается не замечать колкостей Дуни. Целый день Таваддуд провела дома и теперь с удовольствием наслаждается легким ветерком и теплом послеполуденного солнца.

Отцовский дворец похож на руку, торчащую из Осколка Гомелеца, или гигантское растение, поднимающееся по стене: пять высоких зданий, когда-то стоявших вертикально, а теперь повернутых горизонтально и обросших многочисленными галереями, соединенных между собой пристройками, балконами и висячими садами. Откуда-то сверху доносится слабое протяжное эхо печальной музыки джиннов. Из Тахта, дворца купцов, торгующих гоголами, поднимаются запахи пищи, разносимые теплым ветром. Снизу, словно ростки плюща, к Осколку Гомелеца тянутся тонкие минареты, извилистые платформы и вертикально поднимающиеся улочки. Сам город далеко внизу теряется в туманной пелене, сквозь которую мерцают лишь пурпурные, золотые и синие огни.